§ 69

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 

Так как приобретатель такого продукта обладает полнотой потребления и ценности экземпляра как единич­ного, то он полный и свободный собственник его как еди­ничного, хотя автор произведения или изобретатель тех­нического устройства и остается собственником общего способа размножения такого рода продуктов и вещей;

этот общий способ он непосредственно не отчуждает и может сохранить его как проявление самого себя.

Примечание. Искать субстанциальное в праве писате­ля и изобретателя следует прежде всего не в том, что при отчуждении отдельного экземпляра писатель или изобре­татель произвольно ставит условием, чтобы переходящая тем самым во владение другого возможность производить в качестве вещей подобные продукты не стала собствен­ностью этого другого, а осталась бы собственностью изоб­ретателя. Первый вопрос состоит в том, допустимо ли в понятии такое отделение собственности на вещь от дан­ной вместе с ней возможности также и производить ее и не устраняет ли оно полную, свободную собственность (§ 62),— и уже только после решения этого вопроса в утвердительном смысле — от произвола первого духовного производителя зависит, сохранит ли он для себя эту воз­можность или будет отчуждать ее как некую ценность

[124]

или не станет придавать ей для себя никакой ценности и вместе с отказом от единичной вещи откажется и от этой возможности. Своеобразие этой возможности заклю­чается в том, что она представляет в вещи ту сторону, в соответствии с которой вещь не только владение, но и имущество (см. ниже § 170 и след.), так что оно состоит в особом способе внешнего потребления вещи, отличного и отделимого от потребления, к которому вещь непосредственно предназначена (оно не есть, как это обычно назы­вают, accessio naturalis37, подобно foetura). Так как отли­чие относится к тому, что по своей природе делимо, к внешнему потреблению, то Сохранение одной части при отчуждении другой части потребления не есть сохране­ние господства без utile. Чисто негативным, но и наипервейшим поощрением наук и искусств является принятие мер, задача которых — защитить тех, кто работает в этой области, от воровства и обеспечить их собственность, подобно тому как наипервейшим и важнейшим поощре­нием торговли и промышленности была защита их от гра­бежей на дорогах. Впрочем, поскольку продукт духовной деятельности обладает тем определением, что он воспри­нимается другими индивидами и усваивается их представ­лением, памятью, мышлением и т.д., и проявления этих индивидов, посредством которых они превращают выучен­ное ими (ибо выучить означает не только выучить на память, наизусть слова — мысли других могут быть вос­приняты лишь мышлением, и это восприятие мышле­нием (Nachdenken) есть также обучение) в свою оче­редь в отчуждаемую вещь, легко принимают какую-либо своеобразную форму, вследствие чего они могут рассмат­ривать возникающее из этого достояние как свою соб­ственность и утверждать для себя право на подобную продукцию. Распространение наук вообще и определенное дело преподавания в частности представляют собой о своему назначению и обязанности, определеннее всего позитивных науках — учении церкви, юриспруденции и т. д.,— повторение установленных, вообще уже выска­занных и воспринятых извне мыслей, тем самым они содержатся и в произведениях, которые ставят своей целью утверждение и распространение наук. В какой мере возникающая в этом повторном высказывании форма превращает сокровищницу наличных научных данных, и в особенности мысли тех других людей, которые еще сохраняют внешнюю собственность на продукты своего духовного творчества, в специальную Духовную собствен-

[125]

ность воспроизводящего ее индивида, в какой мере это дает или не дает ему право превратить их и в свою внеш­нюю собственность, в какой мере подобное повторение в литературном произведении становится плагиатом, не мо­жет быть установлено путем точного определения и, сле­довательно, не может быть отражено в праве посредством особого закона. Плагиат должен был бы поэтому быть делом чести, и честь должна была бы предотвращать его. Поэтому законы против перепечаток достигают своей цели — правового обеспечения собственности писателя и издателя — в определенной, но очень ограниченной мере. Легкая возможность намеренно изменить кое-что в форме иди изобрести незначительную модификацию в большей науке, всеохватывающей теории, являющейся творением другого, и даже просто невозможность дословно передать воспринятое приводят для себя, помимо осуществления тех особых целей, для которых необходимо такое повто­рение, также к бесконечному многообразию изменений, накладывающих на чужую собственность более или ме­нее поверхностную печать своего; об этом свидетельст­вуют сотни и сотни компендиев, извлечений, сборников и т. д., учебников по арифметике, геометрии, назидатель­ных сочинений и т. д., об этом свидетельствует тот факт, что всякая новая мысль об издании критического журна­ла, альманаха муз, энциклопедического словаря и т. д. тотчас может быть повторена под тем же или несколько измененным названием в качестве чего-то своего, вслед­ствие чего выгода, которую писатель или сделавший от­крытие предприниматель ждал от своего произведения или пришедшей ему в голову мысли, уничтожается, обе стороны или одна из них разоряется. Что же касается влияния чести на предотвращение плагиата, то порази­тельно, что мы больше не слышим разговоров о плагиате или даже научном воровстве — либо потому, что честь оказала свое действие и покончила с плагиатом, либо потому, что плагиат перестал быть несовместимым с честью и что его перестали воспринимать таковым, либо потому, что самая незначительная выдумка или изменение внеш­ней формы считается столь высоко оригинальным про­дуктом самостоятельной мысли, что мысль о плагиате вообще не возникает.