Лекция 22

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 

Русская наука: Ломоносов, Лобачевский, Менделеев.

Если следовать логике предыдущей лекции, то после Бошковича надо рассказывать о неевклидовой геометрии. Как известно, неевклидова геометрия была создана Н.И. Лобачевским, и этот неоспоримый факт переносит нас из Европы в Россию, страну, до этого сравнительно малоизвестную в научном мире. Впрочем уже в XVIII веке заслугами Петра I и Екатерины II в России были созданы благоприятные условия для развития науки. В Россию, оказывавшую покровительство ученым, были приглашены такие светила европейской науки, как Эйлер и Даниил Бернулли; почетным членом Санкт- Петербургской академии наук был избран И.- Р. Бошкович. Из русских ученых XVIII века наиболее известен М.В. Ломоносов, ученик Христиана Вольфа. Ломоносов много сделал для организации русской науки, поэтому косвенно причастен к дальнейшим ее успехам, связанным с именами Лобачевского и Менделеева.

Ломоносов, учившийся в Германии, унаследовал новоевропейскую ментальность и негативное отношение к аристотелизму и схоластике. Таким образом, Россия, не пройдя этапа схоластической науки, сразу окунулась в водоворот идей Нового времени, что имело и свои отрицательные последствия, т.к. схоластика дисциплинировала ум и не давала угаснуть последним искрам христианства в мире ученых. Вот что пишет Ломоносов о европейской интеллектуальной истории:

"Варварские веки, в которые купно с общим покоем рода человеческого и науки нарушились и почти совсем уничтожены были, уже прежде двухсот лет окончились[...]"

Ломоносов пишет эти строки в 1746 году, т.е. он считает 1546 год окончанием варварских веков. 1540-1545 гг. действительно можно с хорошей точностью считать окончанием эпохи средневековья, ибо в эти годы произошли три важных события, переменивших облик Европы: в 1540 году был основан орден иезуитов, в 1543 году вышла в свет книга Коперника "Об обращениях небесных сфер" и в 1545 году был созван Тридентский собор. Но, как нам удалось показать в наших лекциях, европейская наука еще ранее середины XVI века сделала громадные успехи и ясно, что эти успехи не могли иметь места без предварительной работы, осуществлявшейся в европейских университетах, начиная с XIII века. Однако продолжим цитату из статьи Ломоносова:

"[...] одному Аристотелю последовали и его мнения за неложные почитали[...] Славный и первый из новых философов Картезий осмелился Аристотелеву философию опровергнуть и учить по своему мнению и вымыслу[...] Едва понятно, коль великое приращение в астрономии неусыпными наблюдениями и глубокомысленными рассуждениями Кеплер, Галилей, Гугений и великий Невтон в краткое время учинили[...]"

Ломоносов был осведомлен о крупнейших открытиях XVII века и делал все возможное для их популяризации в России. Так, о вакуумном насосе, изобретенном немецким ученым Отто фон Герике, и о его опытах Ломоносов пишет следующее:

"Сию машину изобрел Оттон де Герикк [...] сей[...] представил совсем нечаянные опыты, которые сперва описал Каспар Шотт, езуита вирцбургский в 1657 году в прибавлении к Художеству механическому и гидравлико- пневматическому, а потом и сам автор в 1672 году под титулом Магдебургских опытов, в безвоздушном пространстве учиненных, на свет выдал". Осведомлен был Ломоносов и об опытах Торричелли и Паскаля "А ежели кто, равно как Пасхалий и Штурм, возьмет трубку очень долгую в 33 фута и вместо ртути нальет воду, тогда она, на 31 фут поднявшись, с воздухом в равновесии стоять будет. Итак, явно есть, что воздух своею тягостию столько же давит, сколько вода вышиною в 31 фут ренский. Трубка, ртутью наполненная, называется Торрицеллиева, для того, что сей опыт изобрел Торрицеллий".

Сообщает Ломоносов и об открытиях Гримальди:

"Ежели тонким лучом, в темную каморку пущенным, освещена будет тонкая проволока или волос, то в нарочитом оттуду расстоянии отброшенная тень будет много шире, нежели диаметр проволоки или волоса: из чего видно, что свет, прикоснувшись к телу, несколько в сторону отвращается, которую перемену прежде всех Гримальд приметил[...]"

Из этого текста ясно, что Ломоносов не читал сочинение самого Гримальди, а узнал об опытах Гримальди из описания, приведенного в книге Ньютона "Математические начала натуральной философии" /именно Ньютон предлагалал заменить термин "дифракция" термином "инфлекция", который Ломоносов переводит словом "отвращение"/.

Как христианин, Ломоносов был весьма благочестив, в чем походил на своего учителя Христиана Вольфа, над верой которого издевался Энгельс. "Высшее всего, - пишет Ломоносов, - и сердце и ум наш к небу возводящее, спасительное есть дело представлять в уме своем непостижимое величество и непонятную премудрость Всевышнего Зиждителя, показавшего нам сие толь дивное позорище, сложенное из различных тварей на увеселение и пользу нашу, и за сие благодарить Его щедроте".

Как мы уже говорили выше, настоящий вклад России в европейскую науку имел место лишь в XIX веке. А первыми учеными, прославившими Россию, был ректор Казанского университета математик Николай Иванович Лобачевский, создатель неевклидовой геометрии. В чем состояла проблема? Геометрия Евклида, созданная в конце IV - нач. III вв. до н.э. в Александрии Египетской, отличалась, с одной стороны, замечательной строгостью и логичностью доказательств /это был триумф аристотелевской логики/, но, с другой стороны, для евклидовой геометрии также была характерна неясность и запутанность основных положений /определений, аксиом и т.п./. Например, евклидово определение точки как "то, что не имеет частей", противоречит основному закону понятийной логики, согласно которому нельзя давать чисто отрицательных определений. Еще более странным выглядит определение и у Евклида прямой линии: "Прямой линией называется такая линия , которая ровно лежит на своих точках / или: справедлива к своим точкам/". Здесь налицо порочный круг: прямая - та линия, что "ровно лежит"; но что такое в этом случае "ровно лежать"? Что же касается другого варианта перевода /"справедлива к своим точкам"/, то разве окружность не подпадает под это оперделение? В школе обычно говорят ученикам, что эталон прямой - это луч света. Это, однако, убедительно, лишь в том случае, если мы уверены, что свет распространяется по прямой. Более строгим, может быть, является определение отрезка как кратчайшее расстояние между двумя точками, но для этого надо сначала определить , что такое "расстояние". В любом случае утверждения, что свет распространяется по прямой и что отрезок прямой представляет собой кратчайшее расстояние между двумя точками, справедливы лишь в том случае, если наше пространство является "плоским".

Что означает эта важная оговорка? Дело в том, что прямая является кратчайшим расстоянием между двумя точками для того, кто путешествует по плоской поверхности; однако для того, кто путешествует по сферической поверхности, кратчайшим расстоянием между двумя точками будет уже не прямая, а отрезок дуги. Лобачевский первым предположил, что наш мир может быть неевклидовым, т.е. что наши прямые не являются истинными прямыми. Одним из следствий этого является возможность пересечения в какой-то точке двух прямых, перпендикулярных третьей /в евклидовой геометрии это невозможно/. Чтобы проверить в каком мире мы живем, надо найти очень большой треугольник и измерить в нем сумму углов. Если эта сумма составит точно 180° , значит мы живем в евклидовом мире. Проблема, однако, заключается в том, что при малой кривизне пространства требуются очень большие треугольники и очень высокая точность измерений. Лобачевский, первым предложивший произвести подобные измерения, не имел технических возможностей осуществить свой проект. Однако он был первым, кто указал на неправоту Канта, утверждавшего, что не можем помыслить пространство иным, нежели евклидовым.

Позднее идея Лобачевского пригодилась для разрешения фотометрического парадокса, возникающего в бесконечной трехмерной евклидовой вселенной, заполненной бесконечным числом звезд. Как мы упоминали в предыдущей лекции, еще Бошкович отметил, что освещенность убывает обратно пропорционально квадрату расстояния. Французский астроном Шезо рассчитал, что освещенность ночного неба при бесконечном числе звезд должна быть бесконечно большой, ибо если мы возьмем какую-то сферическую поверхность, то, с одной стороны, освещенность, создаваемая звездами, расположенными на этой поверхности, будет обратно пропорциональна квадрату радиуса сферы, задающей эту поверхность, а, с другой стороны, та же освещенность будет прямо пропорциональна числу звезд, которое, в свою очередь, прямо пропорционально площади этой сферической поверхности, т.е. квадрату радиуса задающей поверхность сферы. В итоге освещенность оказывается вовсе не зависящей от радиуса сферической поверхности и, таким образом, сколь угодно удаленные от нас звезды дадут в сумме не бесконечный, а конечный вклад в освещенность, которая станет бесконечной, когда мы просуммируем вклады всех звезд, число которых мы считаем бесконечным. Чтобы избежать этого парадокса, Шезо выдвинул гипотезу о поглощении света звезд межзвездной пылью или туманностями. Эту идею поддержал датский астроном Ольберс в 1823 году. Однако с развитием термодинамики выяснилось, что никакие туманности не смогут нас защитить от бесконечно сильного излучения, т.к. поглощение света туманностями приведет к тому, что они сами нагреются и начнут излучать свет.

Всех этих трудностей легко избежать, если принять идею Лобачевского о неевклидовости нашего пространства. Как показал немецкий астроном Целльнер, в 1872 году, если наша вселенная представляет собой не плоское трехмерное евклидово пространство, делящее четырехмерное пространство пополам симметричным образом, а более сложную замкнутую трехмерную поверхность в четырехмерном пространстве, например, поверхность четырехмерной сферы, то в нашей вселенной можно будет разместить лишь ограниченное число звезд, ибо вселенная будет иметь конечный объем. Так, идея, впервые высказанная русским ученым Лобачевским, помогла Целльнеру решить важную космологическую проблему.

Еще одним выдающимся русским ученым, сделавшим значительный вклад в науку, является Дмитрий Иванович Менделеев. Как известно, Аристотель считал, что в природе существует лишь четыре элемента: земля, вода, воздух и огонь, из которых состоят все тела в подлунном мире. Однако уже в 70-ые годы XVIII века французский ученый Лавуазье показал, что огонь не является элементом, но горение происходит благодаря наличию в воздухе кислорода. Попутно выяснилось, что воздух - это не элемент, но смесь различных газов. К 60-м годам XIX века было известно уже около 60 элементов, причем к тому времени химики уже научились определять их атомные веса. В XIX веке ученые отказались от идей Аристотеля, Декарта и Спинозы о непрерывности материальной субстанции и признали правоту атомистических идей /или в варианте, предложенном Ньютоном, или в варианте, предложенном Бошковичем/. Заслуга Менделеева заключалась в том, что он, расположив элементы в виде некой таблицы в порядке возрастания их атомных весов, сумел увидеть периодичность в повторении их основных свойств. Подобно Копернику, Менделеев руководствовался идеями порядка и гармонии, которые должны царить во вселенной. Но, как в свое время Коперник не сумел объяснить, почему Солнце обязано находиться в центре планетной системы /это сделал Ньютон/, так и Менделеев не смог указать причину периодичности повторения основных свойств элементов. Пример Коперника и Менделеева указывает на роль веры в естествознании. Подражая этим выдающимся ученым, христианин должен смело идти за Христом, уповая, что имеющие быть открытыми в будущем законы индивидуальной и социальной психологии покажут, что только в заповедях Христа заключена единственно возможная стратегия достижения человеком своего счастья, а всякое несоблюдение этих заповедей неминуемо приведет человека к гибели. В последующих лекциях мы покажем, как попытка последовательно провести в жизнь антихристианскую идеологию, имевшая место в СССР в 20-е - 60- е годы, привела к упадку русской науки.

Лекция 23

Открытие Менделя и реакция на него марксистов в СССР.

В 50- е годы XIX века чешский монах-августинец Грегор Мендель начал проводить опыты по скрещиванию двух сортов гороха. Цель опытов заключалась в том, чтобы установить, каким образом передаются по наследству различные признаки семян. Мендель выделил две пары противоположных признаков: зеленый- желтый (цвет); гладкая - морщинистая (поверхность). В результате своих опытов Мендель пришел к важному с философской точки зрения выводу, а именно, что признак является чем-то неделимым, т.е. он либо наличествует полностью, либо полностью отсутствует. Это противоречило модной в то время идее непрерывности, захватившей, благодаря Дарвину, прочные позиции в биологии. Как мы помним, принцип непрерывности в механике был сформулирован Н. Оремом и получил всеобщее признание благодаря Галилею, подчеркнувшему значение этого принципа для нового естествознания в своем "Диалоге о двух системах мира". Принцип Орема - Галилея касался механического движения и гласил, что тело, начав двигаться из состояния покоя, должно, прежде чем оно приобретет какую-то скорость, пройти все степени медленности. Лейбниц в письме к Вариньену писал, то принцип непрерывности столь универсален, что "нет в мире явления, противоречащего этому великому принципу; напротив, все составляющее наше достоверное познание вполне подтверждает его". Принцип непрерывности настолько пришелся по душе многим философам и ученым, например Гегелю и Дарвину, что потеснить его из философии и науки оказалось непросто. Так, Гегель утверждал, что все скачкообразные качественные изменения представляют собой результат непрерывных количественных изменений. Гегель возвел это утверждение в ранг всеобщего закона, названного им "вторым законом диалектики". Чаще всего в качестве примера действия второго закона диалектики в природе приводили, с легкой руки самого Гегеля, изменения агрегатного состояния вещества, например плавление льда или кипение воды. Если взять кипение воды, то оно рассматривалось как пример внезапного качественного изменения, происходящего как бы скачкообразно, однако, в основе его лежит непрерывное количественное изменение, а именно, возрастание температуры до 100° С. Что касается Дарвина, то он распространил принцип непрерывности на биологию, высказав гипотезу, что происхождение новых видов есть результат непрерывных количественных изменений прежних видов. Очень важным для придания правдоподобности тезису Дарвина было учение Ламарка о наследовании благоприятных признаков, т.е. тех свойств и особенностей, которые, как считал Ламарк, особь приобретает в процессе приспособления к окружающей среде.

В свете вышесказанного становится ясно, что результаты опытов Менделя было невозможно согласовать с принципом непрерывности. Во-первых, согласно принципу непрерывности, такие свойства, как гладкость или морщинистость, зеленый или желтый цвет семян - представляют собой не более чем субъективное вербальное описание, не являющееся научным, ибо напоминает устаревший квалитатизм Аристотеля /холодное - горячее, сухое - влажное/. Во-вторых, согласно принципу непрерывности, морщинистость, по мере разглаживания отдельных морщин, должна постепенно переходить в гладкость, а между желтым и зеленым цветом должно существовать бесчисленное множество оттенков. Вот почему гипотеза Менделя, согласно которой некий ген или скрытое свойство оказывалось отсветственным за гладкость или морщинистость, зеленый или желтый цвет семян, не могла прийтись ко двору в XIX веке. Открытия Менделя, хотя и были преданы гласности в рамках публикации в бюллетене Брюннского общества естествоиспытателей за 1865 г., не привлекли ничьего внимания и были вскоре прочно забыты. О них вспомнили лишь в начале XX века благодаря стараниям голландского биолога Гуго де Фриза. Де Фриз "переоткрыл" законы Менделя, а также привел примеры т.н. "мутаций", т.е. резких качественных изменений растений и животных, приводящих к появлению новых видов.

К началу XX века принцип непрерывности уже не пользовался такой популярностью, как в Новое время, ибо он был потеснен в самой физике, из которой он некогда распространился на философию и биологию. В XIX веке физика еще оставалась верной принципу непрерывности, на котором основывалась, в частности, теория электромагнитного поля, созданная Майклом Фарадеем и Джеймсом Максвеллом. Также на протяжении всего XIX века считалось, что энергия может передаваться от объекта к объекту лишь "перетеканием", т.е. непрерывно. Однако 14 декабря 1900 года немецкий физик Макс Планк предложил т.н. гипотезу квантов. Согласно этой гипотезе, энергия передается от объекта к объекту не непрерывно, но некими порциями, которые Планк назвал "квантами" /от латинского слова quantum = сколько/. В свете открытий Планка биология уже не могла слепо держаться за принцип непрерывности, и труды Менделя и де Фриза вскоре получили всеобщее признание.

Так было на Западе и в России до 1917 года. Однако с приходом к власти в России большевиков, крайне левой фракции Российской социал-демократической рабочей партии, гегелевская диалектика, как один из важнейших элементов марксизма, сделалась частью официальной идеологии большевистской России (СССР). В результате русская наука сделалась объектом идеологического нажима. Нормальное рассуждение здравомыслящего человека должно было быть примерно таким: принцип непрерывности - вещь неплохая, но если ученые обнаружили, что природа ему не подчиняется, то его нельзя считать универсальным. Марксисты в СССР рассуждали иначе: "Марксизм есть самая передовая и самая истинная идеология. Но марксизм основывается на гегелевской диалектике, придающей принципу непрерывности статус универсального принципа. Следовательно, все научные теории должны подтверждать принцип непрерывности в том виде, в каком он сформулирован Гегелем в рамках второго закона диалектики". Чтобы не показаться голословными, мы взяли пример такого рода рассуждений из статьи "Дарвинизм и теория мутаций с точки зрения диалектического материализма", опубликованной в 1925 году в журнале "Под знаменем марксизма":

"Моя задача, - пишет автор статьи, - будет заключаться в том, чтобы доказать, что [...] теория мутаций глубоко противоречит взглядам диалектического материализма и поэтому не только не революционна, а реакционна и метафизична[...] теория же естественного отбора Дарвина всегда и во всем строго отвечает диалектическому мировоззрению. Сущность этой теории /мутаций - И.Л./ в том, что не накопление бесчисленного множества мелких изменений создает новые виды, а внезапные крупные изменения старых видов в новые в периоды их мутаций. Как видно, эта теория очень заманчива на первый взгляд, ее революционность по сравнению со старой теорией Дарвина бросается в глаза. Но не все то золото, что блестит, и ее истинная сущность сразу выявляется беспощадным анализом диалектического метода. Основное положение диалектики есть: "Все течет, все изменяется". Удовлетворяет ли ему теория мутаций? Безусловно, нет. Приняв теорию де Фриза и распространив ее на весь органический мир, т.е. на всю живую природу, мы должны допустить, что развитие в природе идет не диалектическим путем, т.е. приняв теорию мутаций, мы отказываемся от закона, что "диалектика - принцип жизни". Вот она, революционность теории де Фриза[...] Где же тут перерыв постепенности, где накопление противоречий, где, наконец, переход количество в качество? Ничего этого нет. Разве это не метафизика?"

Вот типичный пример извращенной большевистской логики. Когда-то Галилей основывал принцип непрерывности в механике на выводах естествознания своего времени. Также поступал и Лейбниц. Казалось бы, верность идеалам Галилея и Лейбница требует, чтобы мы отказались от универсализации принципа непрерывности, после того как выяснилось, что он не совместим с новейшими открытиями естествознания. Но не тут то было! Марксизм, приняв на вооружение в дополнение в диалектике т.н. исторический материализм, который учит об экономической, классовой обусловленности всех социальных явлений, в том числе и науки, изменил главному принципу, которым руководствовались ученые и философы прежних веков: философия должна искать истину и опираться в этих поисках на науку. Согласно же марксизму, сама истина диалектична, т.е. содержит в себе противоречие, а к тому же является классовой. Поэтому марксисты считали себя вправе высказываться о науке в следующем стиле: "Уже из того, что естествознание является составной частью идеологии или мировоззрения, с очевидностью следует, что естествознание одинаково подвержено всевозможным классовым влияниям[...] Совершенно непонятным было бы, почему - раз, согласно методологии исторического материализма, ничего в обществе нет внеклассового, - почему это естествознание, всегда бывшее ареной ожесточенной борьбы разных направлений и школ, должно быть рассматриваемо так, как будто оно похоже на того дьяка, который

Спокойно зрит на правых и виновных,

Добру и злу внимая равнодушно,

Не ведая ни жалости, ни гнева ?[...]"

Из-за такой жесткой позиции советских идеологов ученые-генетики в СССР вынуждены были прибегать к весьма странной тактике, чтобы отстоять свое право заниматься честной наукой. В этом смысле поучительна статья профессора А.С. Серебровского "Теория наследственности Моргана и Менделя и марксисты", также опубликованная в журнале "Под знаменем марксизма":

"Все те товарищи, которые высказывались по поводу теории Моргана - Менделя[...] противопоставляли ей, как антитезу, ламаркистскую точку зрения, как лучше удовлетворяющую идейным нуждам марксистов. Для нас, работающих в настоящее время в этой области, ясно, что ламаркистская точка зрения есть в значительной степени разрушенная, оставленная точка зрения, труп, который если и гальванизируется время от времени новыми и новыми исследованиями, то по причинам, о которых я скажу дальше[...] Если действительно теория Моргана-Менделя не может быть согласована с марксизмом, то или она неверна, или наше марксистское мировоззрение не проработано в каком-то отношении".

Понятно, что марксисты предпочли не прорабатывать еще раз собственное мировоззрение, а отвергнуть теорию Моргана- Менделя, т.е. генетику, объявив ее лженаукой. В 1950-е годы критика генетики стала общим местом для советских биологов /не говоря уже о философах/, что видно, например, из статьи О.Б. Лепешинской "Творческое значение трудов Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина для развития естествознания", опубликованной в журнале "Вопросы философии" ╧2 за 1953 год:

"Четыре года тому назад советские биологи-мичуринцы основательно разделались с биологами-идеалистами, последователями Вейсмана, Менделя, Моргана. Борьба между идеалистами и материалистами в биологии велась вокруг старого вопроса: возможно ли наследование признаков и свойств, приобретаемых растительными и животными организмами в течение их жизни? Биологи-идеалисты бездоказательно отрицают эту возможность[...] Русские передовые биологи-материалисты беспощадно критиковали идеалистические бредни вейсманистов о "бессмертных" клетках, о мифических "генах". Вот любопытный пример. В архиве К.А. Тимирязева недавно был обнаружен журнал "Природа" за 1915 год со статьями русских вейсманистов А.С. Серебровского и Н.К. Кольцова. На полях против статьи Серебровского, в которой он разделяет организмы "на смертные тела и бессмертные воспроизводящие потомство клетки" К.А. Тимирязев /подчеркнув в тексте слова "смертные " и "бессмертные"/ кратко, но выразительно написал "болван", сопроводив это слово тремя восклицательными знаками. А на полях статьи Н.К. Кольцова, утверждавшего, будто возникновение нового вида есть результат того, что в половом процессе соединялись между собой особи с различными генами", К.А. Тимирязев столь же выразительно написал: "О ослы, ослы вислоухие..."

Заметим, что статья Лепешинской была опубликована в том же году, когда английские ученые Крик и Уотсон открыли механизм генетическое кода - молекулу ДНК. Таким образом, приверженность советских ученых ложной идеологии привела к тому, что они намного отстали