5. Сила страха — своего и окружающих : Настольная книга адвоката Искусство защиты в суде Джерри Спенс : Книги по праву, правоведение

5. Сила страха — своего и окружающих

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 
РЕКЛАМА
<

Подготовка ума к войне.

Сбор на битву похож на подготовку страны к войне. Для победы требуется многое, но основное — состояние души, с которым мы идем в сражения. Мы слышим, как лидеры страны утверждают, что наше дело правое. Противник — это мерзкое животное, и безопасность нации (и всего мира) зависит от нашей победы. Обе стороны делают зеркально похожие заявления. «Мы не боимся, — произносит Рузвельт с царственных высот. — Нам нечего бояться, кроме собственного страха. Бог на нашей стороне — Бог, справедливость, основания, честь, права человека — все на нашей стороне. Противник не может привести ни одного честного довода. Мы победим, потому что правы, а сила всегда на стороне правых».

Но нам страшно.

Участвовать в войне — в любой: в мире, дома, на работе или в зале суда — опасно, потому что цель всех войн заключается в изменении существующего положения вещей, а сильный будет противиться этому до конца. В гражданских судах опасно требовать выплат корпорацией компенсации за преступную небрежность, потому что бросаешь вызов миллиардодолларовому могуществу с тысячами служащих, армией юристов и корпусом экспертов. Мы можем потерпеть поражение, а затраты в такой войне, выраженные временем, деньгами и человеческими ресурсами, крайне высоки. Более того, если мы проиграем эту битву, наше самое ценное достояние — репутация — может быть безвозвратно потеряно, а жизнь клиента окажется сломанной под грузом разочарований и опустошительной нужды.

Если мы работаем в корпорации, всегда опасно противоречить руководству. Оно не любит людей — оно любит деньги, и у него нет живого сердца — оно омертвело и позеленело в тон долларам. Люди, входящие в руководство, тоже боятся. Они боятся потерять власть в подковерной борьбе. Справедливость — пустой звук, как и понятие «законность». Рабочие — просто винтики, которые легко заменить другими винтиками. Те, кто обладает властью, ощущают ее всеми фибрами души. Именно власть управляет бизнесом и побеждает конкурентов как внутри организации, так и вне ее. Власть толкает вверх по служебной лестнице (откуда человек в конце концов падает). Короче говоря, власть прекрасна, роскошна и чудесна (и чрезвычайно возбуждающа), поэтому те, кто ею обладает, не хотят ни терять ее, ни делиться, ни рисковать ею.

Однако власть — хрупкая вещь. Ее можно победить опасными идеями, например, утверждениями, что следует больше заботиться о людях, чем о деньгах, что власть должна руководствоваться интересами общества, а не одними прибылями, что благосостояние людей важнее, чем цифры в отчетах о прибылях и убытках. Такие идеи могут стоить прибыли, а поскольку в нашем обществе абсолютная власть принадлежит деньгам и справедливость часто исчисляется в долларах, паническая хватка власти может ослабнуть только в исключительных обстоятельствах: скорее всего если небольшое количество денег в конце концов принесет организации большую прибыль.

Выпрашивание у властной структуры денег, просьбы об изменениях в политике, требующих финансовых затрат, об официальном признании, которое может привести к денежным расходам, или (да!) о справедливости, выражаемой в деньгах, — все это рискованные предприятия, потому что тех, кто поддерживает такие изменения, рассматривают как угрозу власти, то есть как ее врагов. Они рискуют работой, признанием со стороны властной структуры и своей репутацией достойных членов этой организации (не говоря уже об обещанных приглашениях в местный кантри-клуб). В конце концов, мы так или иначе боимся конфронтации с властью.

А если попросить о помощи политиков? Это тоже слишком опасно. Они постоянно оглядываются и ссылаются на своих избирателей, при этом запуская руки в карманы своей политической клиентуры — корпоративных спонсоров. У политиков есть власть, но она куплена ценой фальшивых обещаний, за которые заплачено корпоративными деньгами. Политик немедленно вступает в конфликт, поскольку интересы людей, которых он представляет, прямо противоположны интересам корпораций, которые субсидируют этого политика.

«Напишите своему конгрессмену» — это постоянный плач беспомощных. Политик не изменит своего голоса, независимо от того, сколько писем от избирателей он получит, потому что это грозит потерей силы, лежащей в основе его власти, — денег. Те, кто пишет письма, загружают почтовую службу и дают работу помощникам конгрессмена, рассылающим в ответ тысячи стандартных писем. Конфликты власти свойственны системе. Мы готовы воевать за нефть и доходы корпораций, но не за свободу. Мы уничтожаем принадлежащие народу первозданные леса, чтобы корпорации могли продавать ценную древесину Японии. Мы оскверняем нашу дикую природу, драгоценное достояние народа, чтобы бизнес набил свои карманы. Загрязняем наши реки, озера и океаны — тоже достояние людей — ради обогащения корпораций. Отравляем воздух, чтобы гарантировать право корпораций делать деньги. Унижаем рабочих, чтобы сэкономить корпоративные доллары. Умираем в больницах из-за пренебрежения врачей и менеджеров, чьей первейшей заботой являются дивиденды акционеров. Конфликт между людьми, избравшими политика, и корпорациями, оплатившими его выборы, развивается таким образом, что всегда выигрывают деньги.

Опасно восставать против незаконной, безнравственной войны и призывать к ответу собственную страну за ее преступления. Опасность в том, что наше поведение будут считать антипатриотичным. Тех, кто имеет смелость высказываться, защищать окружающую среду, маршировать и протестовать, держат за чудаков и глупцов, а некоторых объявляют опасными для общества и отправляют в тюрьму. Когда мы боремся за спасение наших рек и озер, нашего воздуха, нам часто противостоят рабочие, которые потеряют работу, если загрязнение окружающей среды будет остановлено. Если мы подаем в суд на корпорации, они иногда предъявляют встречный иск и ставят под сомнение наши личные качества и достоинства. Если мы разоблачаем доктора, по вине которого был нанесен вред нашему здоровью, то сопротивляются законодатели, которые контролируются страховыми компаниями, ограничивающими наше право на справедливость. Но никто не ограничивает прибыль преступно небрежных медицинских работников и алчность страховых компаний. Любое стремление к справедливости, изменению статус-кво, малейшей попытке пробить броню власти является опасным. Мы боимся начать войну, которую можем проиграть. Напрасные усилия могут привести к язве желудка, сердечному приступу и стуку кредиторов в наши двери, и мы представляем себя стоящими за пособием по безработице, сомневаясь в собственных силах.

Когда я вхожу в зал суда, то ощущаю спазмы мочевого пузыря, требующего опорожнения. Это реакция древних генов, которые готовят меня к сражению. Я исхожу потом в кондиционированных залах. Что, если я проиграю дело? Что, если увижу, как моего невинного клиента тащат в проклятую Богом дыру, называемую исправительным учреждением? Что, если после слушания гражданского дела моя клиентка проведет остаток жизни без медицинской помощи, прикованная к инвалидному креслу, став жертвой не только преступно халатной компании, но и моей неспособности защитить ее?

Что, если просителя, который хочет получить от компании повышения зарплаты, лучших условий труда, укороченного рабочего дня, или менеджера по продажам, который должен сбыть товар, а иначе его выкинут с корпоративного корабля, как балласт, настигнет неудача? Что, если человек, противостоящий власти, потеряет работу или начнет считаться ненормальным, стоящим лишь на ступеньку выше городского дурачка? Что, если он навлечет позор на свою семью или его будут унижать на глазах коллег? Что, если случится самое страшное и его отторжение от общества подтвердит то, что он всегда подозревал, — он не стоит ничего и не нужен никому: ни себе, ни боссу, ни даже своей семье? Для человека, который начинает свои маленькие войны, имеющие для него первостепенное значение, ставки чрезвычайно высоки.

Понимание страха оппонента.

Итак, мы боимся? Но и враг тоже боится. В каждой войне агрессору страшно. Он понимает, что страх, который он вызывает у другого народа, заставляя этот народ активно обороняться, и делает его опасным. Обе стороны испытывают сильнейший страх, и обе заявляют о своем бесстрашии. И так в каждой битве. Снова слышны боевые кличи: «Враг будет уничтожен! Нас невозможно победить! Наше дело правое! Бог на нашей стороне!» Но за всем этим стоит взаимный страх.

Чем измерить страх нашего оппонента в зале суда или любом другом месте? Мы начинаем измерять собственный страх. Если мы сможем просто жить этим моментом, если перестанем ощущать внутренний и внешний беспорядок и, заглянув внутрь, почувствуем свой испуг, то начнем понимать страх, который движет врагом. Он может не демонстрировать его и казаться спокойным, смеяться или шутить. Может угрожать, может поднять шерсть дыбом, как готовая напасть собака, или распушить хвост, словно загнанный в угол скунс, но он боится. А мы способны измерить его страх своим собственным. Мы сделали одну и ту же ставку и рискуем потерять ее. Боязнь поражения, которое приведет к дискредитации положения или репутации, ухудшению финансового или душевного благополучия, отражает те же чувства, которые испытывает наш оппонент. Если мы станем нападать с еще большей энергией, то обострим страх оппонента и силу его ответной реакции.

Мы надеялись, что враг побежит, заплатит или сдастся, что он перевернется кверху лапками, как виноватый щенок. Но люди, особенно группы людей — правительство или корпоративные организации, — как правило, реагируют на свой страх, идя на мировую или сдаваясь на милость победителя. Мне никогда не встречалась корпорация, желающая сложить оружие, или правительственная организация, готовая отступить.

Однако лица, управляющие этими структурами, боятся. Что, если они будут побеждены, несмотря на свою власть? Что, если выиграют, но потеряют лицо? Что, если против них восстанет общественное мнение? Что, если их раскритикуют за заявления, которые окажутся пагубными для организации, и они потеряют часть власти или даже всю власть? Что, если они потеряют самое драгоценное — зеленые бумажки с портретами президентов?

Единственная наша забота — справиться с собственным страхом. Как оппонент преодолеет свой — это его проблема, с которой он, возможно, справится не так хорошо, как мы. Может быть, он усилит натиск, потратит больше денег, прибегнет к угрозам, попытается дискредитировать нашу репутацию в суде или в любом другом учреждении, но это лишь усилит нашу мотивацию. Чем более испуганным становится оппонент, тем труднее задача выиграть у него. Я утверждаю, что ни в коем случае нельзя намеренно вселять страх в оппонента. Если мы сможем свести его страх к минимуму, нам будет легче победить его.

Справляемся с собственным страхом.

Я всегда боялся. Боялся с детства. Я думал, что я трус, и чувствовал себя трусом. Мой отец был смелым и мягким человеком, но мне он казался бесстрашным. Я понимал, что он никогда не полюбит меня безоговорочно, потому что я не такой смелый, как он. Как может бесстрашный отец любить сына, который в душе маменькин сынок? Даже сейчас, входя в зал суда, я все еще испытываю страх. В моих руках жизни людей и собственная карьера. Я боюсь поражения. На самом деле, став стариком, я завершаю жизненный цикл страха. Я боюсь так же, как в юности, во время моего первого дела. Я всего лишь научился признавать свой страх. И передо мной всегда стоит вопрос: как справиться со страхом?

Для меня страх — одно из самых болезненных переживаний. Это безобразный, болезненный эмоциональный нарыв, пачкающий все, о чем я думаю и что делаю. Я не могу от него убежать, не могу скинуть его прилипчивый, саднящий покров, не могу освободиться от чувства ужаса. Грудь сжимается, а в животе начинаются спазмы. Мне легче прищемить палец автомобильной дверцей, чем ходить весь день, задыхаясь от страха.

Тем не менее за многие годы я обнаружил, что страх может стать драгоценным даром. Во-первых, не боятся только мертвые. Страх напоминает, что я жив. Я никогда не встречался с совестливым человеком, перед которым стояла трудная задача и который бы не боялся потерпеть неудачу. Если человек не боится, значит, он не переживает за свое дело. И страх вскрывает наши лучшие стороны.

Хотя я скорее страдал бы от физической боли, чем от страха, мне нужно ощутить его, принять в себя. Страх похож на стаю собак: он преследует нас, и, если мы пытаемся убежать или спрятаться, он в конце концов догоняет, и мы в изнеможении прекращаем сопротивление, позволяя уничтожить себя. Но если мы поворачиваемся к стае собак лицом, концентрируемся на страхе, начинаем ощущать его, то переносимся в другой мир. Когда поворачиваешься к собакам лицом, с ними что-то происходит: они поджимают хвост. Принимая в себя страх, мы лишаем его силы — он начинает бояться нас.

Когда мы испытываем страх, не воспринимая его как разумный, полезный инструмент, когда прячемся от него, он надевает разные маски. Моя реакция на неконтролируемый страх — атаковать, я становлюсь агрессивным. Когда боишься противника, он нападает. Некоторые люди стараются спрятаться, как кролик в нору. Напуганный зуек, хромая и плача, словно у него сломано крыло, убегает и уводит от гнезда. Он обманывает. Мы не доверяем тем, кто прячется или обманывает, мы отвергаем их. Мы видим, что свидетели реагируют на страх точно так же, как и мы сами. Единственный подходящий метод справиться со страхом — стать его хозяином.

Когда подошло время начать мою заключительную речь в защиту Рэнди Уивера из Руби-ридж в деле об убийстве, судья повернулся ко мне и произнес:

— Мистер Спенс, можете привести свои аргументы.

Сердце заколотилось. Присяжные ждали, готовые оценить меня, моего клиента, нашу линию защиты. Мог ли я ответить федеральному прокурору? Его аргументы звучали так убедительно! По словам прокурора, Рэнди Уивер был злобным скинхедом, хладнокровным палачом, подготовившим убийство федерального маршала. Поверят ли они правде, которая была мне известна: убийцей было правительство США, а не Рэнди Уивер. В горле пересохло. Разум опустел. Все затопил страх. Я испугался и выпустил зверя. У меня появилось желание атаковать оппонента. К черту страх!

Я посмотрел вниз и попытался определить, где прячется страх. Он был там, где всегда, — в груди.

Я почувствовал его целиком, чтобы принять в себя. Потом посмотрел на присяжных.

— Дамы и господа, — начал я, — мне жаль, что я так боюсь. — Я слышал собственные слова так, словно говорил кто-то другой. — Жаль, что после стольких лет выступлений в суде я не могу чувствовать себя иначе. Вы, наверное, считаете, что я мог бы давно перебороть свой страх.

Мне показалось, что некоторые из присяжных удивились. Перед ними стоял адвокат, выступивший против правительства Соединенных Штатов, опросивший более пятидесяти враждебно настроенных свидетелей от правительства — агентов ФБР, маршалов, экспертов, — и вдруг он признается, что ему страшно?

— Боюсь, я не смогу предъявить вам те аргументы, которых заслуживает Рэнди Уивер, — сказал я. — После судебного процесса, длившегося почти три месяца, боюсь, что не оправдаю надежды. Мне хотелось бы быть лучшим адвокатом.

Каждое сказанное слово было правдой. И я знал, что присяжные тоже боятся. Признавшись в собственном страхе, я заговорил об их страхах. Они тоже должны бояться. Что, если они осудят невиновного? Что, если пропущены важные улики и доказательства? И наконец, что, если они не смогут свершить правосудие?

Между присяжными и мной установилась связь. Я почувствовал ее — общее симбиотическое взаимоотношение, — и мой страх начал спадать. Я увидел, как смягчаются лица, как присяжные принимают более свободные позы. Скоро моя речь полилась сама собой, я отдался на волю чувств. А поскольку я управлял своими чувствами, то мог говорить одновременно разгневанно и с юмором. Присяжных захватила речь, они внимательно слушали, несмотря на ее недостатки — неудачное начало, ошибки в синтаксисе, пространные отступления. Они прислушались к моим аргументам, потому что они были настоящими, и я был настоящим, и они оправдали Рэнди Уивера, который на самом деле был невиновен.

Некоторые могут сказать, что это произошло благодаря ораторскому искусству. Цицерон был великим оратором и мастером убеждать. Он считал, что говорить от сердца — глупость, которая не приличествует человеку, выступающему перед публикой. Он излагал аргументы, определив вначале свою цель. Затем Цицерон задавал себе вопрос, чего хочет аудитория. Затем он пытался решить, как можно воздействовать на умы и психику слушателей, чтобы они поверили тому, что он хочет до них донести, сделали так, как нужно ему. Как спрятать слабые аргументы и ошеломить аудиторию музыкой языка?

Но в мире, где правосудие ставится выше ораторского искусства, а истина — выше риторики, последователей Цицерона быстро разоблачают. Они слишком красноречивы и бездушны, слишком приятны и неэмоциональны, слишком умны и притягательны. Кто будет доверять опасному жулику, который одинаково умело может выступить за обе стороны в процессе, но делает это без искренней приверженности собственным взглядам?

В деле Рэнди Уивера мое красноречие было, так сказать, другого сорта, оно исходило от сердца, а голова его только направляла. Кроме того, за эти месяцы присяжные узнали меня, а я — их. Они наблюдали за мной во всевозможных ситуациях. Они слышали, как я говорю: «Не знаю», — если я действительно не знал. Они слышали, как я признавался, что нахожусь в замешательстве, если это было действительно так, что ошибся, если был не прав. Они видели, что я действительно забочусь о Рэнди Уивере, видели, как я возмущался, когда прокурор попытался несправедливо очернить его через религиозную веру, которая не была моей верой. К моменту заключительного выступления я давно доказал присяжным, что мне можно доверять, открывая правду о своем деле и о себе. Выступай Цицерон перед современным судом, по-моему, он заслужил бы огромное восхищение своим красноречием, но психические щупальца присяжных скорее всего нащупали бы в нем лицемера, каким бы отточенным ни было его мастерство.

В деле Уивера моя борьба за доверие началась с самого начала — вместе с сознательным допущением боли, страха и их преодолением. Боец на ринге маринуется страхом и получает от него свою энергию. Он входит на ринг, обливаясь потом, с колотящимся сердцем. Он пытается выглядеть уверенно, посылает приветствия толпе и старается сломить взглядом оппонента. Он наполнен энергией, о которой даже не мечтал. Его реакция становится быстрее, место разума занимают инстинкты. Подобным образом боец в зале суда принимает свой страх в себя, и из боли рождается творческая энергия, заставляющая его действовать интуитивно и мощно. Адреналин, побуждающий нас драться или бежать, питает нашу энергию и придает силы, это главный залог победы в зале суда.

Точно так же, когда мы сталкиваемся с боссом — этим всемогущим господином, который может уволить нас так же легко, как мясник перерезает горло ягненку, — мы чувствуем страх. «Боже мой! Зачем я все это затеял? Я вполне мог обойтись без повышения. Он запишет меня в интриганы, и, когда придет следующее сокращение, меня уволят. Мне же нужно кормить детей!» Но на верхней ступеньке вице-президент испытывает одинаковые чувства. Самый главный начальник может уйти. Председатель совета директоров, президент компании — они все уязвимы и могут, в свою очередь, быть отправленными на свалку в результате какого-либо непредвиденного события, которое ждет их, как пехотная мина на тропе. Менеджмент ходит по проволоке.

Бояться — нормально. Нельзя проявить храбрость, не испытав страха. Молодые безрассудные головы, обожающие опасность и не чувствующие страха, — всего лишь глупцы. Смелость приходит, когда осознаешь свой страх, бросаешь ему вызов и кидаешься в битву. Мне вспоминается капитан Ахав из «Моби Дика», который сказал, что ему на корабле не нужны люди, не боящиеся кита, а это означает, что ему не нужны глупцы. Черта между смелостью и безрассудством очень тонкая.

Наконец, мы видим в страхе союзника. Он предупреждает нас, защищает и готовит к битве. Мудрецы не боялись страха. Они его принимали, извлекали из него уроки, росли на нем и доживали до старости.

Как мы уже знаем, мы всегда рискуем. Но величайший риск — не делать ничего, когда нужно что-то делать. Бездеятельный организм умирает скоро. Я наблюдаю их каждый день — мужчин и женщин, проживших свою жизнь в запертых конурах страха. Как растения в темноте, они сохнут, желтеют и умирают. Разве не лучше прожить яркую, светлую жизнь и умереть на солнце?

Не дать разрешение на проигрыш.

Среди нас есть немногие, кому не суждено проигрывать. Мы называем их победителями и считаем супергероями — как Мохаммеда Али, который хотя и терпел поражения в ринге и в жизни, но никогда не проигрывал. Нечто отличное от остальных, нечто сияющее и героическое создает вокруг таких людей ауру непобедимости. Я утверждаю, что нас невозможно победить без нашего разрешения на проигрыш.

К перспективе поражения можно подойти с нескольких сторон. Можно принять свое отступление и оправдать его, пользуясь удивительной возможностью человеческого разума давать всему рационалистическое объяснение. Можно убегать и испытывать после этого жгучую боль — мучительное понимание собственной трусости, которое гораздо тяжелее, чем боль от поражения в битве. А можно отказаться дать оппоненту разрешение одержать над нами победу.

Помню, как переживал после первого поражения в суде, когда видел, как выходит из зала женщина со своим искалеченным, опирающимся на костыли сыном. Присяжные вынесли решение, оправдывающее халатность железной дороги. Это было несправедливое решение, в результате которого мальчик не смог получить средства, необходимые для оплаты медицинских счетов. Я плакал. Но это не помогло. Я злился, обратив гнев на себя, ненавидел себя, презирал себя за некомпетентность и чувствовал острую боль вины.

За этим последовали другие поражения, четыре подряд. Я никогда не стану адвокатом. Никогда не буду выигрывать. Я вспомнил, как ребенком боялся хулигана со школьного двора, который гнался за мной. Запыхавшись, я вбежал в дом и столкнулся с отцом, у которого было совсем другое мнение о хулиганах.

— Они могут победить, только если им это позволяют, — сказал он как бы между прочим.

— Он больше меня, — ответил я, — и сильнее.

— Ну и что? Когда тебя свалят на землю, поднимись, — произнес отец, словно не было ничего очевиднее этого. — А когда свалят опять, снова поднимись. Очень скоро он поймет, что не сможет тебя побить. Просто каждый раз поднимайся на ноги, и в конце концов он отступит.

Я не считал это абсолютно правильным подходом. Перспектива быть избитым меня не привлекала, и я продолжал убегать и сжиматься от страха. Но спустя годы тайное осознание собственной трусости оказалось намного хуже и мучительнее, чем была боль от проигранной драки.

Я стал молодым юристом, и пришло время, когда благодаря неудачам до меня стали доходить уроки отца. Неужели мне нужно было испытать эту боль поражения? Я стоял в зале суда и был повергнут. Вставал на ноги только для того, чтобы опять и опять оказаться битым. Стала ли боль поражений необходимой частью моей жизни? Для голодного ястреба должна найтись жертва. Это наш выбор: мы можем продолжить играть роль жертвы или отвергнуть ее.

Как только я понял, что несложное смещение взглядов на жизнь — от примирения с поражением до отказа быть побежденным — может изменить все вокруг, у меня поменялись и голос, и осанка, и даже походка. Появились самоуважение и уверенность в себе. Человек является или жертвой, страдальцем, обиженным неудачником, и тогда его пожирают, или становится непобедимым.

Так человек становится самим собой. Вот именно: идеальной, неукротимой личностью, которая может чувствовать страх и одновременно любовь. Оппонент может выиграть дело, но не победить меня. Последуют апелляции. Подарка в виде капитуляции не будет, равно как и покорности жертвы. Можно повесить пророка, казнить святого, заключить в тюрьму свято верующего, убить лидера, но победить их нельзя. Приговоренный к пожизненному заключению Нельсон Мандела, южноафриканский политический деятель и первый чернокожий президент Южно-Африканской Республики, не был повержен. Убийца Мартина Лютера Кинга не одержал победу над своей жертвой. А распятие лишь обеспечило Христу бессмертие. Ни один из этих людей до сих пор не побежден.

Изменение видения своего «я» дает рождение новому началу в человеке. Больше не встает вопрос: «Почему меня все время побеждают?» От человека исходит неудержимая энергия его «я», он светится невидимым ореолом силы. Это больше чем харизма: это благоговейная сила, подобная бурной реке. Ей не нужна красноречивая громогласность. Она спокойна и легка, но в ней чувствуется мощь: возникает ощущение, что победить этого человека можно, лишь казнив его.

С его появлением все меняется: двери распахиваются, уважение возникает автоматически, улыбка вызывает ответную улыбку. Даже обладая такой мощью, человек может быть скромным, мягким и любящим, потому что, отказываясь быть побежденным благодаря простой трансформации состояния ума, он больше не нуждается в показных атрибутах силы — хвастовстве, высокомерии и чванстве. Эта мощь, непреодолимая сама по себе, достигается тем, что принадлежало нам с самого начала: отказом признать свое поражение.

Тем не менее мы позволяем себе проиграть сражение, чтобы одержать победу в войне. Я часто встречаю людей, непреклонно стоящих на своем в отношении какой-то незначительной жизненной проблемы. Когда в борт их корабля, образно выражаясь, врезается торпеда, они поднимают шум по поводу текущего крана на кухне. Мы должны выбирать свои сражения, а также их место и время. Я не призываю к победе в каждом сражении — лишь говорю, что нельзя давать разрешение на поражение в войне.

Свидетель не должен бояться страха.

Если боимся мы, то что в таком случае должен чувствовать наш клиент? Что чувствует свидетель, который вынужден дать клятву говорить правду, и только правду, и который знает, что будет подвергаться давлению со стороны обвинения с целью уличить его во лжи? В зале суда можно столкнуться с любыми опасностями, но не многие из них так деструктивны, как реакция свидетеля на свой страх.

Мы уже убедились, что, когда боимся, у нас проявляется животный инстинкт самосохранения. Мы нападаем или бежим, прячемся или изворачиваемся. Но, как мы знаем, присяжные не признают в качестве доказательства ни одну из этих реакций на страх. Мы не доверяем свидетелю, который враждебно настроен или что-то скрывает. Мы с подозрением относимся к тем, кто вводит нас в заблуждение и уходит от прямых ответов. Поэтому, если свидетель под влиянием страха станет действовать согласно природным инстинктам, скорее всего он не оправдает наших ожиданий.

Как мы уже видели, ни у нас, ни у свидетелей нет иного способа эффективно справиться со страхом, кроме как встретить его лицом к лицу. Но как это сделать?

Я сажусь со свидетелем — даже с ветераном судебных баталий — и выкладываю все карты на стол. Начинаю примерно такими словами: «Знаете, быть свидетелем — непростая задача. Это трудно, ибо мы понимаем, что присяжные нас оценивают и могут нам не поверить, потому что будет давить оппонент. Здесь есть чего бояться». Но, помня о том, что нельзя просить человека сознаться в собственном страхе, если мы не можем сами это сделать, я могу продолжить примерно так: «Я знаю, что такое страх. Я всегда испытываю его, когда вхожу в зал суда. И когда вы будете давать показания, я буду тревожиться за вас, волноваться, смогу ли я задать нужный вопрос и не опротестует ли его противная сторона, а если опротестует, то удовлетворит ли судья этот протест. Может быть, я не нравлюсь судье. Может быть, он выскажет свои претензии и поставит меня в неловкое положение перед присяжными. Беспокоюсь, что буду долго соображать и мысли застопорятся. В зале суда я всегда чувствую одно и то же — страх. И это нормально. Страх держит меня в форме. Как ни странно, это мой союзник».

И только признавшись в собственном страхе, я начинаю говорить о страхе свидетеля. С обычным свидетелем разговор может продолжиться следующим образом: «Роберт, стоя перед судом, вы будете испытывать то же самое. Помните, чувство страха — это нормальное чувство, и его надо использовать нам на пользу, а не во вред». Свидетель начинает внимательно слушать. Теперь я могу продолжить так: «И когда вы встанете на свидетельское место, я спрошу вас о страхе. Хочу, чтобы вы сначала его почувствовали, а потом были абсолютно честны со мной». Я могу отрепетировать с ним свои вопросы, чтобы они его не испугали. Могу привести в пустой зал суда, чтобы он постоял на месте для свидетелей. Покажу, где сидят участники суда, чтобы он представил картину заранее, а не оказался внезапно перед судом впервые в качестве свидетеля.

Когда Роберта вызовут для дачи показаний, вопросы могут звучать так: «Роберт, что вы сейчас чувствуете?» Я объяснил ему, что, когда задам подобный вопрос, он должен подумать — столько, сколько ему необходимо, чтобы сосредоточиться на своих ощущениях. Теперь он абсолютно правдиво ответит: «Наверное, я чувствую страх». «Я хочу, чтобы вы рассказали обо всем, чего боитесь». Судья подается вперед. Оппонент вот-вот заявит протест, но он не вполне уверен, будет ли он правильно понят присяжными, которым интересно узнать, чего же боится свидетель.

Роберт может сказать: «Я боюсь их», — и указать на присяжных.

«Присяжных?»

— «Да».

— «Почему вы их боитесь?»

— «Боюсь, что они мне не поверят. Подумают, что я лгу». Роберт говорит абсолютную правду. Почти каждому свидетелю, стоящему перед судом, тихий, едва уловимый голос нашептывает: «А поверят ли они мне? Что я должен делать, что и как должен сказать, чтобы заставить их поверить мне?»

Мы можем продолжить задавать вопросы о страхе. «Хорошо, Роберт, вы боитесь кого-нибудь еще в этом зале?»

— «Да». Он показывает на судью.

«Почему вы его боитесь?»

— «Не знаю».

— «Попробуйте ответить».

Тогда, к моему удивлению, он отвечает: «Вы говорили, что тоже его боитесь». Легкая виноватая улыбка — все, чем я могу ответить на это замечание.

«Кого еще вы боитесь, Роберт?»

Он показывает на прокурора.

«Почему вы его боитесь?»

— «Он собирается задать мне много вопросов, а еще он умнее меня».

— «Есть еще кто-то в зале, кого вы боитесь?»

— «Да, думаю, есть».

— «Кто?»

— «Вы».

— «Почему вы боитесь меня? Я переживаю за вас, собираюсь выступить на вашей стороне. Почему вы меня боитесь?»

— «До этого обо мне еще никто не беспокоился». Он выглядит беспомощным.

Борьба со страхом в зале суда вряд ли отличается от такой же борьбы в любом другом месте. Если извлечь страх из мрачных, мутных глубин и развернуть на солнечном свете, он меняется. Он становится тем, с чем мы способны справиться, потому что дали себе обещание посмотреть ему в лицо, и, как по мановению волшебной палочки, он теряет свою силу. Едва мы поймем, что бояться — не означает быть трусом, мы сможем заставить страх работать на нас. И он взорвется действием, спонтанно превратившись в эмоциональную силу, заботу и приверженность, с помощью которых мы побеждаем.


<