13. Рассказ истории с помощью свидетеля: допрос свидетеля пригласившей его стороной : Настольная книга адвоката Искусство защиты в суде Джерри Спенс : Книги по праву, правоведение

13. Рассказ истории с помощью свидетеля: допрос свидетеля пригласившей его стороной

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 
РЕКЛАМА
<

В своей вступительной речи мы рассказывали историю — целиком и без утайки. Теперь пришло время доказать ее. Но помните, что ключевую роль при допросе своего свидетеля, как и на каждом этапе судебного заседания, играем мы сами. Все начинается и заканчивается нами. Если мы не раскроем свою историю, то не сможем вести успешный допрос своего свидетеля. Если мы физически не побываем в сцене, то не сможем участвовать в этом допросе. Если мы не пережили то, что испытал наш клиент, то не сможем успешно выступить на допросе собственного свидетеля. Если мы не очень добросовестно подготовились к допросу своего свидетеля, то не добьемся результатов. И что самое важное: если мы не умеем правильно рассказать историю, допрос свидетеля скорее собьет присяжных с толку, чем просветит их.

Допрос своего свидетеля — это тоже рассказ истории, который осуществляет свидетель. Наша работа — помочь свидетелю изложить ту часть истории, которую он знает.

Подготовка, а не «натаскивание» свидетеля.

Давайте сначала избавимся от мифа, призванного опорочить процесс подготовки к допросу. Подготовка свидетеля к даче показаний не является бесчестным, незаконным, аморальным приемом, как часто приходится слышать от оппонента, если ему больше нечего сказать на перекрестном допросе. Как мы убедимся ниже, в главе, посвященной перекрестному допросу, такое поведение заразительно, поэтому, если свидетель не подготовлен, оно может нанести большой вред как ему самому, так и нашему делу вообще.

Если адвокат не готовит своего свидетеля к даче показаний, это можно назвать преступной небрежностью. Для среднестатистического свидетеля дача показаний на свидетельском месте может оказаться устрашающим опытом. Чаще всего он до этого никогда не пытался рассказывать истории в столь недружественной обстановке, как зал суда. Поставьте себя на его место хотя бы на секунду. Вас вызывают для дачи показаний. Вы оглядываете зал. Он выглядит скорее как помещение для гражданской панихиды в похоронном бюро, чем как место, где хотелось бы рассказать свою историю, и вы начинаете чувствовать себя не в своей тарелке. Судья отнюдь не похож на сочувствующего владельца похоронного бюро. Он преследует собственные интересы, какими бы они ни были.

Судья в черной мантии смотрит на вас сверху с устрашающим, мрачным выражением лица. Представители противной стороны сидят, напрягшись, как тигры, готовые броситься на вас — беззащитную жертву, попавшую в безвыходную ситуацию. Ваш бледный, нервничающий адвокат начинает задавать вопросы, которые вы не предвидели, и поэтому должны подумать. Иногда, спрашивая, он даже не смотрит на вас, потому что не может оторваться от своих заметок, как хорист от нот в церковном хоре. Одно ясно наверняка: ваш адвокат не слушает, о чем вы говорите, потому что не может одновременно слушать и читать свои записи. «Господи, — думаете вы, — как жалко, что никто не подготовил меня к этому кошмару, а если не меня, то по крайней мере моего адвоката».

Обучение и подготовка имеют первостепенное значение.

«Натаскивание», с другой стороны, происходит, когда адвокат инструктирует свидетеля, что именно нужно говорить, независимо от того, какой может быть истина. У таких адвокатов нужно отбирать лицензию и отдавать под суд за заговор с целью дачи ложных показаний. Свидетелей, давших ложные показания, навязанные адвокатом, необходимо подвергать тому же наказанию.

Подготовка свидетеля к даче показаний — совсем другое. Вначале нужно узнать его историю. В предыдущих главах мы видели, как это можно сделать, привлекая в помощь психодраму. Однако другой метод может оказаться не менее полезным. Предположим, на нашего клиента, Деррика Смита, по ошибке напали двое полицейских и избили его. Предъявлен иск к городу на возмещение ущерба, нанесенного полицейскими. Наша свидетельница, проходившая мимо в тот момент, будет давать показания о том, что увидела.

Возьмем на себя роль адвоката, ведущего допрос, помня о том, что при допросе своего свидетеля (в отличие от перекрестного допроса) главным героем является свидетель, а не адвокат. Давайте сначала вместе со свидетельницей (назовем ее Ширли) посмотрим сцену.

— Где произошел этот инцидент, Ширли?

— В многоквартирном доме на Бэт-стрит в Талсе, штат Оклахома.

— Если стоять на улице лицом к дому, как он будет выглядеть?

— Это кирпичное трехэтажное здание с одним подъездом. Стены покрыты глубоко въевшейся грязью, под одним окном надпись краской. В некоторых окнах на третьем этаже нет занавесок, некоторые, где выбиты стекла, закрыты картоном.

Если свидетель не может вспомнить такие подробности, нужно вместе с ним приехать на место происшествия и указать на детали, которые понадобятся при даче показаний. Можно воспользоваться фотографиями. Но подробное описание, услышанное из уст свидетеля, дает уверенность, что он был там и что он наблюдательный человек. Более того, просьба описать сцену в подробностях — способ познакомить свидетеля с тем искаженным, своеобразным языком, на котором нам приходится общаться в зале суда.

Мы продолжаем разыгрывать сцену.

— Как можно подойти к подъезду этого дома?

— К нему ведет калитка, а от нее — бетонная дорожка к передней двери.

— Когда вы смотрите на калитку, что видите?

(Обратите внимание: мы не просим свидетеля рассказать по памяти, что она видела. Она должна видеть это здесь и сейчас.)

— Она сломана и висит на одной петле.

— Из чего она сделана?

— Что-то вроде кованого железа. Знаете, с таким витым орнаментом.

— Откройте нам калитку.

— Она уже открыта и висит на одной петле.

— Что вы видите за калиткой?

— Дворик. Небольшой, примерно такой.

(Она обводит рукой комнату приблизительно пять на шесть метров, в которой мы сидим.)

— Что вы видите во дворике?

— Неухоженный газон, в основном из пожухлой травы.

— Это место чем-нибудь пахнет?

— Конечно.

— Какой запах вы чувствуете?

— Наверное, это удушливый, тяжелый запах улицы и машин. По-моему, в нем есть примесь гниющего мусора.

— Когда подходите к дому, что вы слышите?

— Гул уличного движения, шум автомобильных двигателей. Громкий разговор людей на другой стороне улицы.

Возможно, после таких подробностей последует возражение оппонента. Для судей и противной стороны непривычно столь подробное проигрывание сцены, учитывающее все человеческие чувства. Но мы уже знаем, что этот прием не только увеличивает доверие к свидетелю, но и помогает ему привыкнуть к атмосфере в зале суда, а кроме того, создает гораздо более яркое впечатление, чем фотография, являющаяся всего лишь двухмерным изображением и неспособная восстановить звуки, запахи и общее ощущение сцены. Я не предлагаю отказаться от фотографий, но наши чувства могут передать намного больше.

— Сколько сейчас времени?

— Два часа пополудни.

— Какого дня и месяца?

— Двадцать восьмого июля. Жарко.

— Откуда вы знаете?

— Чувствую жару.

— Вы потеете?

— Да.

— Где конкретно вы находитесь в этой сцене?

— Я иду по тротуару. Подхожу к калитке, от которой бетонная дорожка ведет к дому.

— Куда вы направляетесь?

— В магазин, купить продукты на ужин.

— Что происходит в этот момент?

— Я вижу афроамериканца, который пытается открыть дверь дома.

— Как далеко вы находитесь от подъезда этого дома?

— Метрах в шести.

— Покажите, где находится дверь.

(Она встает и проходит метров шесть к месту, которое выбрала для передней двери многоквартирного дома.)

— Давайте поставим там стул, чтобы обозначить переднюю дверь.

Эти простые, наглядные пособия делают сцену реальной и помогают как подготовить свидетеля к слушанию, так и создать сцены для присяжных, когда этот свидетель будет давать показания.

— Опишите этого человека.

— Он худой, лет тридцати, ростом примерно метр восемьдесят, лысоват.

— Во что он одет?

— На нем просторные коричневые брюки, поношенные кроссовки и белая футболка.

Мы спрашиваем свидетельницу, что она видит (но не что видела). Ведите допрос в настоящем времени, чтобы вовлечь в действие присяжных.

— Где находится человек, которого вы описали?

— У дверей дома. Он пытается открыть ее, но один полицейский бежит к нему с одной стороны, а его напарник — с другой.

Мы просим свидетельницу принять положение, в котором находился афроамериканец, когда она его увидела. Она подходит к месту, которое обозначила в качестве входной двери, ложится на пол и остается лежать в течение следующих вопросов.

— Что происходит сейчас?

— Двое полицейских держат этого человека и избивают резиновыми дубинками.

— Вы можете сегодня в зале суда узнать полицейских, которых видели в этой сцене?

Она поднимает голову.

— Да. — Свидетельница показывает на двух полицейских, сидящих за столом со своими адвокатами. У обоих хмурые лица, в которых угадывается жестокость.

— Вы узнаете полицейского Бейтса?

— Да.

— А офицера Харлоу?

— Да. Это те, что избивали того человека.

— Вы можете узнать человека, которого они избивали?

— Да. Он сидит за вашим столом.

— Как вы его узнали?

— Как и все остальные. Это он. Я бы узнала его в любом месте.

Наша свидетельница все еще лежит на полу.

— Что происходит с вами?

Несмотря на обращение «вы», в этом месте свидетельница превращается в нашего клиента, Деррика Смита.

— Полицейский Бейтс бьет меня по голове и телу.

— Что вы делаете в ответ?

— Я кричу: «Не бейте меня! Не бейте меня! Пожалуйста, не бейте меня больше!» Я плачу и кричу.

— Что делает полицейский Харлоу?

— Он тоже меня бьет.

— Что делаете вы?

— Я закрываю голову руками — вот так. А когда они начинают меня бить по телу, я тоже стараюсь защититься.

Я прошу Ширли встать и передаю ей линейку.

— Предположим, это резиновая дубинка. Покажите, что делает полицейский Бейтс с Дерриком Смитом, который сейчас лежит на земле.

— Он бьет мистера Смита дубинкой — вот так. — Она бьет линейкой по месту, где только что лежала.

— И покажите, что сейчас делает полицейский Харлоу.

— Он тоже бьет мистера Смита — вот так. — Свидетельница опять бьет воображаемого человека на полу.

В этом процессе свидетельница сыграла в этой драме роли четырех человек: клиента, Деррика Смита, двух полицейских и свою собственную. Она дает показания относительного того, что видела, но ее свидетельство принимает форму действия. Если бы она давала показания в обычной манере очевидца, то просто рассказала бы, что видела: «Двое полицейских избивали мистера Смита, а он кричал, чтобы они прекратили». Но представление сцены в действии создает более яркую и точную картину происшедшего. На самом деле мы не «натаскиваем» свидетельницу — это она учит нас.

И запомните две простые вещи относительно допроса свидетеля выставившей стороной. Во-первых, главным героем является свидетель, а не адвокат. А во-вторых, адвокат направляет свидетеля открытыми вопросами: кто? что? где? зачем? когда и как? Адвокат не руководит допросом, если не должен вмешаться, видя непонимающее лицо свидетеля, или если свидетель отклоняется от темы, или если нужно подчеркнуть тот или иной момент. В этом случае нам поможет наводящий вопрос.

Как избежать потенциальных возражений.

Меня всегда интересовали возражения при таком виде дачи показаний и страх адвоката перед замешательством и смущением, которые он может испытать, имея дело с деспотичным судьей. Но в зале суда работают силы, сдерживающие возражения. Прежде всего судья вряд ли будет прерывать свидетеля, если оппонент не вносит возражения. Оппонент может протестовать, а может не протестовать. Часто его захватывает история и он не видит повода для возражений, за исключением случаев, когда свидетельство содержит какие-то новые элементы. Оппонент может испытать любопытство, точнее, может беспокоиться, что его возражение на эту интересную форму дачи показаний (слова в действии) вызовет отрицательную реакцию присяжных.

Мы слышим, например, такие возражения: «Это не дача показаний, а спектакль». В ответ мы объясняем, что стремимся раскрыть полную правду. Слова в действии обеспечивают нас гораздо более ярким представлением фактов, чем только слова. Часто свидетели не могут четко выразить свои мысли. Чтобы рассказать о случившемся, они вынуждены подбирать правильные слова, а многим это не слишком хорошо удается, особенно в гнетущей обстановке зала суда. Если мы видим действие и одновременно слышим слова, картина становится яснее.

Возражение может быть основано на том, что действия невозможно занести в судебный протокол. Но более ясную картину случившегося нельзя приносить в жертву ограничениям устаревшей технологии ведения судебного процесса. Если суд искренне беспокоится о том, что действия свидетеля невозможно с точностью занести в протокол для будущего рассмотрения апелляционным судом, то суд первой инстанции может постановить, что показания свидетеля должны быть записаны на видео. Апелляционный суд может просмотреть эти показания, что намного легче и информативнее, чем чтение сухой и скучной стенограммы, в которой отсутствует большая часть истины. Печатное слово в стенограмме не доносит ни интонаций, ни ударений в словах, которые могут изменить весь смысл этих слов, ни выражения лица, ни телодвижений свидетеля. Специалисты утверждают, что словами передается менее 25 процентов смысла сказанного. Гораздо меньший процент можно передать холодными словами на странице. А прокурор всегда вправе внести в протокол стандартную фразу: «Показать, что свидетель… (и далее действия свидетеля)».

Но вернемся к драме в зале суда.

— Вы можете, Ширли, занять положение, с которого наблюдаете эту сцену.

Она возвращается к воображаемому месту на тротуаре, откуда наблюдала избиение.

— Скажите, пожалуйста, о чем вы думаете сейчас, когда видите все это?

Ее мысли продемонстрируют более глубокое понимание фактов. Ее интерпретация увиденного не только важна, но и открывает то, чего в противном случае мы не узнали бы.

— Я думаю о том, что там происходит. Это ужасно. Они убивают этого человека. Они наверняка убьют его у меня на глазах. Такого со мной никогда не случалось. Мне лучше убежать, потому что потом они примутся за меня.

— Вы что-нибудь говорите этим полицейским?

— Нет. Я не хочу, чтобы они меня увидели.

— Что, по-вашему, вы должны сделать?

— По-моему, сначала нужно вызвать полицию. Потом понимаю, что они и есть полиция.

— Что вы делаете дальше?

— Не знаю почему, но вдруг я подбегаю к ним, хватаю полицейского Бейтса за руку и кричу ему: «Вы убьете этого человека!»

— Покажите нам.

Она подходит к месту в комнате, где полицейские избивают Деррика, и показывает, как она схватила его за руку. Здесь драму можно продолжить, имея двух помощников, играющих роли полицейского и нашего клиента. И даже в зале суда можно попросить помочь одного из наших юристов исполнить роль Деррика и судебного пристава, который станет полицейским.

— Что вы чувствуете, хватая за руку полицейского Бейтса?

— Я испугана. Боюсь, что он меня ударит.

— Что дальше?

— Он кидает меня на землю одним взмахом руки — вот так. — Она показывает, как это было. — Отбрасывает меня метра на полтора.

— И что он говорит, если вообще что-то говорит?

— Он говорит: «Убирайся отсюда, сука».

— Что он делает сейчас?

— Опять избивает Деррика.

— А что делаете вы?

— Опять хватаю его за руку.

— Покажите нам. Что сейчас делает полицейский Бейтс?

— Он выпрямляется, прижимает меня к стене и говорит: «Я тебя арестую за препятствование полицейскому выполнить свои служебные обязанности».

— О чем вы сейчас думаете?

— Я думаю о том, что скажу маме, если меня посадят в тюрьму. Он прижимает меня к стене дома и надевает наручники. Он говорит: «Как тебя зовут, сука?» — а я отвечаю: «Ширли Макколл», — а он говорит: «Где ты живешь?» «Вест-парк, 324», — отвечаю я, а он: «Ладно, сука, сколько тебе лет?» Я говорю, что мне семнадцать, и тогда он снимает наручники и командует: «Убирайся отсюда к своей мамочке».

— Что происходит с Дерриком?

— Они здорово его избили. Он лежит на бетонной дорожке без сознания, лицом вниз.

— Откуда вы знаете, что он без сознания?

— Потому что он не двигается. У него течет кровь изо рта и из носа.

— Что делают полицейские?

— Полицейский Харлоу вызывает по рации «скорую».

— А что делаете вы?

— Убегаю домой.

Когда Ширли появится в суде в качестве свидетельницы, она сможет повторно в подробностях пересказать то, что случилось в сцене. Она будет нервничать, но к допросу она подготовлена. Ширли знает, какими будут ее показания, знает историю, которую будет рассказывать. Ее показания немного отличны от того, что можно услышать в суде: свидетель с трудом подбирает слова, чтобы описать произошедшие события или сцену абстрактным, неопределенным языком, который позволяет присяжным создавать собственные, не слишком точные картинки.

Многие годы я мучился и испытывал трудности, допрашивая своего свидетеля. Обычно я руководил допросом, потому что в накаленной обстановке зала суда внезапно оказывалось, что свидетель не может сказать то, что знает. Но я обнаружил, что путь к знанию открывает метод психодрамы. Свидетель часто не понимает всего, что он знает, пока не проиграет всю сцену, а мы узнаем ее вместе с ним. Мы не «натаскиваем» свидетеля. Он учит нас.

Предупредить присяжных о подготовке.

Что случится, если после подготовки свидетеля противная сторона задаст ему на перекрестном допросе примерно такие вопросы в следующей манере:

«Итак, мисс Макколл, вы встречались с мистером Спенсом и обсуждали ваши показания?» — «Да», — отвечает свидетель. Некоторые менее искушенные присяжные потрясены. Мистер Спенс, предположительно честный адвокат, соблюдающий этические нормы, «натаскивал» свидетеля. «Когда вы встречались с ним?» — «На прошлой неделе. В его офисе». — «Кто был там?» — «Мистер Спенс и его сын, Кент». — «И вы устраивали для них весь этот цирк?» Допрос продолжается в той же форме, подавляя человека, делая из него крайне ненадежного свидетеля. После этого дело можно считать проигранным.

Мы легко можем избежать этой катастрофы. В самом начале показаний Ширли допрос идет следующим путем:

— Ширли, — (в некоторых судах не разрешается обращаться к свидетелю по имени, и в этом случае мы назовем ее мисс Макколл), — мы встречались перед тем, как вы заняли это свидетельское место?

— Да. Мы встречались в вашем офисе неделю назад.

— Что мы там делали?

— Вы попросили меня показать, что случилось и что я видела.

— Вы показали мне?

— Да.

— Каким образом?

— Я показала место, где это случилось, и показала и рассказала, что делали и говорили присутствовавшие там люди.

— Это помогло вам подготовиться к сегодняшней даче показаний?

— Да.

— А я могу сказать, Ширли, что вы помогли мне понять случившееся.

Безобидный комментарий, который может вызвать возражения, но при этом помогает сформировать правильную точку зрения на происходящее.

Клиент как свидетель.

Мы уже обсуждали опасность вызова клиента в качестве свидетеля в уголовном деле. Однако в гражданском деле все совсем иначе. Если клиента на свидетельское место не вызовем мы, его обязательно вызовет защита. В гражданском деле клиент является неотъемлемой его частью: он и есть наше дело. Мы не защищаем клиента, как в уголовном деле, — мы являемся обвинителями. Нагрузка лежит на нас. Наш клиент является жертвой, обиженным и оскорбленным, и мы добиваемся справедливости, всей справедливости, которая может вместиться в решение присяжных. История клиента — сердцевина нашего дела. Я часто слышу, как адвокаты говорят о поиске экспертов и свидетелей, которые могли бы укрепить дело, и думаю о мудром враче, понимающем, что о состоянии пациента может рассказать только он сам. Точно так же дело обстоит с клиентом.

Когда я вижу адвокатов, ищущих ответы по своему делу, то спрашиваю их: «Почему бы вам не поговорить со своим клиентом? Ведь он и есть специалист в этом деле. Он каждый день жил с ним и думал о нем, он изучил каждый закоулок этого дела. Возможно, он находится в замешательстве, не знает законов, его сознание застилает навязчивая тревога. Его могут беспокоить внешние обстоятельства, но он знает об этом деле больше, чем любой другой человек на всем белом свете».

Слишком часто адвокаты рассматривают своих клиентов как надоедливых, скулящих существ, всегда что-то требующих и всегда неразумных. Это может быть правдой, но они лучше всех знают дело. Они являются источниками наших знаний, а не только людьми, случайно зашедшими к нам в офис, подписавшими соглашение и теперь постоянно требующими скорейшего завершения дела.

Если нужно провести допрос своего свидетеля, необходимо посидеть с клиентом в его доме. Именно здесь он проводит свою жизнь. Давайте посмотрим его спальню, книжные полки и даже заглянем в холодильник. Давайте увидим, что он делает в течение тягостных дней и одиноких, наполненных мучениями ночей. Если мы представляем паралитика, то должны провести ночь в его доме. Познакомьтесь с его семьей, убедитесь в их заботе и каждодневной борьбе, а также в том, чего треклятая травма их лишила. И почувствуйте их героическую жизнерадостность и любовь. Мы должны посмотреть, как наш клиент с трудом забирается в постель вечером и выползает из нее утром, как в его тело вставляют трубки и вкалывают иголки. Понять, что в действительности представляет собой беспомощность. Он не может сам донести ложку до рта, не может самостоятельно опорожниться. Его жажда к жизни погребена под болью, страданием и деградацией. Если мы хотим знать о его деле, нужно прожить с ним по крайней мере один день и одну ночь и при этом учитывать тот факт, что он будет жить со своим несчастьем, пока Господь не проявит свое милосердие. Если мы хотим знать, что представляет собой дело, нужно стать клиентом. В этом случае мы не только узнаем, как некое событие может изменить жизнь, но и войдем в зал суда, ощутив на себе темное, гнетущее, одинокое существование, к которому клиент приговорен на всю оставшуюся жизнь.

Чтобы подготовиться к допросу этого свидетеля, необходимо побывать на месте, где произошел несчастный случай. Как, не зная сцены, мы можем понять историю? Итак, несчастный случай произошел на неохраняемом железнодорожном переезде. Что мы там видим? Длинный изгиб стальных рельсов и надвигающийся поезд. А как насчет высокой травы, растущей на переезде? Подождем, когда проедет поезд. Мы его слышим? Какие запахи носятся в воздухе? Пахнет ли выхлопом дизельных двигателей? Если мы не побываем на месте происшествия, то не сможем точно перенести сцену в зал суда.

Меня поражает, что часто адвокаты не посещают место происшествия. Страшно, что многие из них входят в зал суда, не посидев в потерпевшем аварию автомобиле. Мы, адвокаты, привыкли полагаться на книги и часто думаем, что можем узнать о деле, прочитав отчеты специалистов и взглянув на фотографии.

Сама идея помочь кому-либо надеть протез или прошагать по грязи к месту, где перевернулся автомобиль, сама мысль запачкать руки или ноги, прочувствовать реальность сцены часто вызывает отвращение у дам и господ, которые причисляют себя к адвокатскому сословию. А когда решение принимается не в их пользу, те же самые дамы и господа, сидя в своих роскошных офисах, пишут апелляции к другим дамам и господам, занимающим удобные кресла в апелляционных судах.

Помню, как, будучи молодым адвокатом, я представлял женщину, потерявшую дочь в аварии, которая произошла из-за неисправности автомобиля. Мать, обожавшая своего ребенка, была потрясена ее смертью и жаждала справедливости. Но когда она стала давать показания и мы начали обсуждать, что для нее означала потеря дочери, она повела себя сухо и сдержанно. Присяжные вынесли решение в ее пользу, но с возмещением всего лишь 10 процентов от той суммы, которая была указана в иске. После окончания заседания я разговаривал с одним из присяжных, который признался, что производитель проявил преступную небрежность и что компания должна была заплатить, но коллегии присяжных показалось, что мать не волновала смерть дочери. Она говорила слишком отчужденно и прозаично. Ни слезинки, ни даже намека на нее, ни дрожи в голосе. Моя клиентка так боялась проявлять эмоции, показать свое «я», что застыла в эмоциональном ступоре.

Мы должны убедить клиента в том, что у него есть разрешение — не только наше, но и судьи и присяжных — оставаться тем, кто он есть. Я говорю не о слезливой сентиментальности, а о том, что нужно быть живым человеком, у которого есть чувства, который плачет и даже выражает гнев, когда это нужно. Живой человек может улыбнуться сквозь слезы. На самом деле это правильно, это необходимо, чтобы мы были такими, какие есть на самом деле, в зале суда.

Подготовка свидетеля к перекрестному допросу.

Перспектива быть вызванным на перекрестный допрос пугает, и ничто не защищает свидетеля от страха лучше, чем подготовка.

Свидетель, дающий показания, становится мишенью. Он во многом напоминает солдата на передовой. Если оппонент может уничтожить его, это приближает наше поражение в войне. Мы все еще являемся варварами, только воюем не мечами, а словами. Зал суда превращается в арену сражения. Но если понять природу судебного процесса, можно подготовить себя и свидетеля к выживанию и победе.

Вот что надо сказать Ширли или даже опытному эксперту: «Вы будете давать показания. Как известно, оппонент постарается так или иначе опровергнуть ваши показания». (Прежде чем закончить подготовку, мы подвергнем свидетеля собственному перекрестному допросу.) Далее можно продолжить: «Когда на нас нападают, нам, естественно, становится страшно. Когда мы боимся, то иногда ведем себя враждебно. Нам хочется дать сдачи. Мы боремся. Злость — естественное состояние человека».

«Если прокурор Джонс вас разозлит, он выиграл схватку. Запомните три „В“ хорошего свидетеля: вежливость, выдержка и внимание к окружающим. Чем раздражительнее он становится, чем больше злится, тем ближе ваша победа и тем вежливее, выдержаннее и внимательнее к нему вы становитесь. Злость в зале суда — кровь на поле битвы. Мне нужно, чтобы текла их кровь, а не наша».

Затем могу добавить: «Теперь поговорим о реалиях судебного процесса. Хотя последствия его значительны, я еще ни разу не потерял ни одного свидетеля. На свидетельском месте никто не умирал. В конце концов, нам нечего бояться, и поэтому у нас нет причин реагировать на свой страх. Единственное, чего нам нужно бояться, — это мы сами, но пока мы помним три „В“ и говорим только правду, мы приближаемся к победе».

Я говорю клиенту, что можно говорить «не знаю», если он чего-то не знает. Я объясняю, что не нужно делать предположения и добавлять то, что является лишним для полного и честного ответа. «Если ошибетесь, просто скажите, что ошиблись. Правда всегда безопаснее, даже если она причиняет боль. Не бойтесь перекрестного допроса. Я буду рядом, чтобы защитить вас от любого неуместного вопроса. И еще одна очень важная деталь. Будьте абсолютно искренни с ведущими допрос, относитесь к ним с таким же дружелюбием, с каким относитесь ко мне. Не забывайте про три „В“».

Пренебрежение последним советом в зале суда означает самоубийство. Я называю это «синдромом моей команды», то есть, если вы в моей команде, я буду добрым, великодушным и вежливым — всегда вежливым. В противном же случае я превращусь в свирепого бойца и стану биться с вами за каждое слово. Мне не нужно, чтобы мой клиент или свидетели приобрели «синдром моей команды».

Можно легко увидеть, в чем он проявляется. Мы проводим допрос свидетеля выставившей стороной без малейших осложнений, рассказываем свою историю и доводим до присяжных свою точку зрения. Все выглядит очень благополучно. Между нами и свидетелем царит полное взаимопонимание, мы обмениваемся улыбками и испытываем братскую любовь друг к другу. Затем для ведения перекрестного допроса вскакивает адвокат противной стороны, и все меняется. Я признаю, что трудно соблюдать хорошие манеры и оставаться вежливым, когда перед вашим лицом угрожающе выставляют длинный, костлявый палец. Поневоле станешь раздражительным. В этом случае слишком часто лицо свидетеля застывает, голос понижается на пару октав, и он становится злобным, как цепной кобель. Кажется даже, что у него шерсть встает дыбом. Он готов драться. Остается только оскалить зубы — а я видел и таких свидетелей. Ужасное зрелище — наблюдать, как наш милый, добродушный свидетель на глазах преображается в бойцовую собаку. Первый вопрос адвоката, проводящего допрос, встречается в штыки, ответ звучит с плохо скрытым раздражением, и наш свидетель начинает вздорить из-за каждого слова. Судебную войну можно проиграть здесь и теперь.

Если наш свидетель способен обращаться к адвокату, проводящему перекрестный допрос, в том же тоне, с той же открытостью и тактом, с которыми он отвечал на наши вопросы, то положение кардинально изменится. Адвокат скорее всего сам станет раздражительным, потому что он будет неудовлетворен тем, что не смог поколебать спокойствие свидетеля и заставить суд усомниться в его искренности. Чем дальше он будет продолжать в том же духе, тем больше неприятностей наживет, выставив себя перед присяжными в роли инквизитора, охотящегося за ведьмами.

Необходимость подготовки клиента и всех свидетелей очевидна. Последними словами напутствия свидетелю могут стать такие: «Когда мистер Джонс встанет, чтобы провести перекрестный допрос, сделайте вид, что он ваш друг, на которого можно положиться, что это человек, которому нужно вежливо объяснить несколько нюансов. Рассматривайте его как недалекого человека, находящегося в невыгодном положении, потому что он знает правду об этом деле. Я не хочу сказать, что к нему следует относиться снисходительно. Нет. Я просто хочу предупредить, чтобы вы разговаривали с ним вежливо, как со мной, если бы я сделал ошибку». Очень часто это помогает.

Необходимое взаимодействие.

Мы наблюдаем за типичным допросом свидетеля, который проводит выставившая сторона. Свидетель сидит в кресле, сжимая подлокотники до судорог в пальцах. Потом скрещивает на груди руки, чтобы защититься от стрел адвоката. Тот задает первый вопрос:

— Назовите свое имя.

(Разве это дружелюбный подход?)

— Джон Пикок.

Адвокат заглядывает в свои записи и задает следующий вопрос:

— Где вы проживаете?

— Бродвей, 26.

Адвокат все еще смотрит в записи в поисках следующего вопроса. Похоже, его так же невозможно разлучить с его бумагами, как сиамских близнецов друг с другом.

— Итак, где вы были в ночь события?

— В Нью-Джерси, в гостях у сестры.

— Что вы увидели в доме сестры в ночь события?

Допрос продолжается, адвокат привязан к своим записям и не слушает, что говорит свидетель, потому что не может одновременно читать и слушать.

Итак, необходимое взаимодействие между адвокатом и свидетелем было разрушено адвокатом. Если ему не интересен свидетель, почему он должен интересовать присяжных? Если он не слушает свидетеля, почему это должны делать присяжные? Между адвокатом и свидетелем ничего не происходит. С точки зрения свидетеля, адвокат его предал.

Помню, как я участвовал в ночном ток-шоу у одного известного телеведущего. Он недавно начал свою карьеру и, наверное, нервничал так же, как я. Он задавал мне вопросы, зная, что камера будет показывать меня, а сам в это время пользовался случаем, чтобы прочитать следующий вопрос. Но я-то предположительно должен был отвечать ему, а не его макушке. Вряд ли можно найти вдохновение в макушке телеведущего.

С другой стороны, Ларри Кинг, ветеран ток-шоу, лучший в стране интервьюер, когда задает вопрос, смотрит мне в глаза. Я знаю, что ему важен ответ. Он слушает и задает следующий вопрос, в зависимости от того, что отвечаю я. Свидетель и интервьюер могут добиться лучших результатов, только когда используется необходимое взаимодействие. А если Кинг смотрит в свои записи, что он и делает время от времени, он ждет, пока я полностью закончу отвечать на его вопрос. И только потом опять заглядывает в записи, чтобы перейти к следующей теме.

Необходимое взаимодействие существует между всеми сторонами в зале суда. Нам нужно, чтобы присяжные тоже были вовлечены в допрос, — особенно присяжные. Поэтому он может идти, например, следующим образом.

«Итак, мистер Пикок, расскажите присяжным, что сейчас происходит». Задавая вопрос, смотрим в глаза свидетелю и делаем жест рукой от него к присяжным, чтобы он, отвечая, повернулся к ним. Время от времени предваряем вопрос фразой «Расскажите присяжным о…». В соответствующих моментах нужно привлекать судью. «Объясните его чести…» Я даже включал оппонентов в допрос словами «Расскажите мистеру Джонсу, который сидит вот за тем столом, что вы видели в действительности». Такой вопрос предназначен для того, чтобы опровергнуть ранее сказанное оппонентом, например, во вступительном заявлении. Цель заключается в том, чтобы привлечь к допросу все стороны в судебном заседании. Не забывайте никого. И помните, что, если не включите хотя бы одного присяжного, он скорее всего не включит в вердикт вас.

Обязательно слушайте, что говорит свидетель! Нужно спрашивать себя, что именно он хотел сказать. Мне приходилось наблюдать, как адвокаты позволяют завести себя в дремучие дебри, из которых они иногда не находят выхода. Нужно слушать внимательно, чтобы поправить свидетеля, если тот сбивается с пути как заблудившийся щенок. Кроме того, нужно слушать, чтобы понять, что может иметь в виду свидетель или что скрывается за его словами.

Представление драмы: кого вызвать первым.

В гражданском деле я часто сразу кидаюсь в драку. Именно я, истец, несу на себе бремя доказательства. Для меня нет лучшей тактики, чем лобовая атака, но она должна быть милосердной и справедливой. Она не должна быть воинственной и агрессивной, потому что в тот момент, когда мы начинаем диктовать свои правила и запугивать, ситуация в корне меняется.

Присяжные только что выслушали вступительные речи обеих сторон. Кто прав, а кто виноват? Присяжные ждут, чтобы это определить. Вызывая первым свидетеля противной стороны на хорошо продуманный перекрестный допрос, мы делаем огромный шаг к победе. Часто адвокат противной стороны не находит времени, чтобы подготовить свидетеля. Поэтому он в замешательстве и выходит на свидетельское место в панике.

Мне нужно, чтобы порядок вызова свидетелей позволил убедительно восстановить логическую последовательность событий. Точно так же, как мы не можем изложить историю полностью в одном предложении, историю нашего дела нельзя ограничить одним свидетелем. Она уже рассказана во вступительной речи. Порядок вызова свидетелей должен дополнять ее.

В гражданском деле рассказ обычно сводится к тому, как счастливый, здоровый человек, который однажды испытал на себе преступную небрежность ответчика, был искалечен или убит. Очень поучителен драматический формат кинофильмов. Мы замечаем, что режиссер хочет, чтобы мы полюбили главного героя до того, как на него обрушатся ужасные события. Если он нам не нравится, фильм потерпит провал, что бы ни происходило дальше с главным героем. У героев есть роль: ими должны восхищаться, даже влюбляться в них. У злодеев тоже есть роль: их должны отвергать и даже ненавидеть. По такой схеме строится большинство драматических произведений. Если нам не нравится герой или мы не хотим, чтобы на него свалились всевозможные беды, это не драма и наше дело в суде развалится.

Учитывая все это, режиссер фильма показывает, как герой возвращается с работы в свой маленький домик, дарит жене нежный поцелуй и играет с детьми, прежде чем уложить их спать. Режиссер рисует его как очень хорошего человека. Возможно, нам захочется стать таким же, как он. Мы видим, как он борется с бесчисленными трудностями, как его отвергают или презирают за героическую позицию. Нам хочется, чтобы он победил. Драматический конфликт всегда заключается в противостоянии героя, с которым мы отождествляем себя, и силами зла, которые должны победить. В кино мы становимся героем, испытывая его страх, который становится нашим страхом. А драма разворачивается шаг за шагом, точно так же, как в зале суда мы вызываем свидетеля за свидетелем, пока не достигаем кульминационной точки.

Нам нравятся фильмы со счастливым концом. В гражданском деле истец был искалечен или убит. Увечья, от которых он страдает, серьезные и шокирующие. В уголовном деле ни в чем не виновному клиенту предъявляют обвинение в ужасном злодеянии, ему грозят длительный срок или смертная казнь. Но у режиссера есть власть завершить историю счастливым концом, чтобы зрители вышли из кинотеатра вдохновленные, в хорошем настроении. Наша история в зале суда тоже может иметь счастливый конец. В гражданском деле присяжные могут добиться справедливости в виде денежной компенсации истцу за увечья или потерю любимого человека. В уголовном деле счастливый конец — это признание присяжными невиновности обвиняемого. Но этого не случится, если мы не сделаем из нашего клиента героя.

Вспомните старую поговорку: «Героями не рождаются, ими становятся». Мы создаем своего героя с самого начала. Мы рассказали историю присяжным во вступительной речи, в которой наш герой изображен как человек, которого мы, его адвокаты, любим, и наша любовь передается присяжным. Теперь, когда мы вызываем свидетелей, то слышим, как они говорят о нем как об очень хорошем человеке. Если он страдал от каких-либо жизненных неприятностей, мы представляем их. Он, как и мы, не идеален, но мы понимаем его и хотим, чтобы он выиграл. Поэтому сценарий вызова свидетелей для изложения ими своих историй обычно уже написан.

В гражданском деле о взыскании убытков, когда истец ужасно покалечен, можно начать с вызова друга или члена семьи истца, чтобы тот объяснил присяжным, каким человеком был потерпевший до несчастного случая. Мы покажем его счастливым, заботливым, преданным главой семьи и хорошим работником. Возможно, мы вызовем его бывшего начальника или коллегу или пригласим ребенка, чтобы тот показал, каким был отец до увечья, рассказал, как они играли и разговаривали. (Можно вызвать этого ребенка позже, чтобы он рассказал, что все изменилось, что отец больше не может ездить на рыбалку, плавать, выходить на бейсбольное поле и учить его броскам и приемам.)

После создания героя переходим к сцене события, когда он получил увечье. Может быть, мы вызовем на свидетельское место его жену, чтобы она рассказала, как утром он с ней попрощался, не зная, что его ждет впереди. (И опять, как в случае с ребенком, можно еще раз вызвать жену позднее.) Свидетели дадут показания об обстоятельствах трагедии. Мы воссоздадим преступные действия ответчика, сцену, травму, боль и факты, окружающие этот несчастный случай, который можно было предотвратить.

Вероятно, в конце заседания мы вызовем на свидетельское место нашего клиента и специалистов-травматологов. Мы не станем слишком усердствовать, выставляя напоказ телесные повреждения клиента, поскольку люди способны привыкнуть к боли других, чтобы не страдать самим от зеркальной боли. Мы покажем ампутированную конечность человека, потерявшего ногу, или засвидетельствуем нетрудоспособность потерпевшего от мозговой травмы, или полную беспомощность паралитика. Но намеренное афиширование этих ужасов может оставить у присяжных впечатление, что их эмоциями манипулируют, и тогда последует обратная реакция. Люди не любят, чтобы их использовали в своих целях. Нам нравятся герои, которые пытаются улыбаться, несмотря на полученные увечья. Нам хочется прийти на помощь тем, кто с достоинством встретил несправедливую к ним судьбу. Мы, как и присяжные, хотим стать выше судьбы, чтобы восторжествовала справедливость. В конце концов, воздаяния требует не клиент, а адвокат.

Для непрофессионалов: допрос свидетеля выставившей стороной и использование его показаний вне зала суда.

Как мы убедились, вызов свидетеля для поддержки нашей истории не ограничивается залом суда. На совещании по сбыту, когда нужно узнать о состоянии дел, мы просим рассказать об этом торгового агента. Если на заводе есть некий сбой в производственном процессе, руководство хочет знать об этом из первых рук и вызывает рабочего. На совещании муниципального совета, если встает вопрос об изменении границ района, сторонник такого изменения может попросить соседа встать и выступить в его защиту. На совещании наблюдательного совета больницы врач может вызывать больного, чей диагноз не удается установить, чтобы доказать необходимость покупки нового оборудования. Свидетельские показания на внесудебных слушаниях являются мощным инструментом в представлении дела. Можно привести пример служащего, который в разговоре с начальником просит выслушать коллегу, чтобы тот подтвердил увеличение рабочей нагрузки и ответственности, требующих повышения заработной платы. Эта история убедительнее прозвучит, если ее расскажет коллега, а не сам человек, ищущий прибавки к жалованью.

Мы уже раскрыли свою историю. Рассказали ее во вступительной речи. Теперь вызовем свидетелей, поддерживающих нашу историю, и постараемся помнить о том, что обсуждавшиеся принципы, идеи и методы презентации своих свидетелей в суде применяются в большинстве случаев во внесудебной практике.


<