2.3. Качества личности, препятствующие высокообразованным людям принятию здравомыслящих практических решений, в том числе связанных с обвинением, защитой и разрешением уголовных дел в суде с участием присяжных заседателей

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 
РЕКЛАМА
<

 

 Одним из самых излюбленных доводов дореволюционных противников суда присяжных заключался в следующем: "Согласитесь, - говорят они, - что средний умственный уровень присяжных - посредственность, между тем коронных судей можно выбирать из людей весьма талантливых" *(167).

 Действительно, большинство присяжных - это обыкновенные люди. Но то же самое можно сказать и о среднем умственном уровне профессиональных судей, следователей, прокуроров и адвокатов, представителей других сфер практической деятельности. Таланты и гении редко встречаются даже среди писателей и поэтов, а также среди ученых, большинство из которых - это полезные для науки чернорабочие, кропотливо собирающие для нее факты.

 Если бы общество делало ставку только на талантливых и гениальных судей, следователей, прокуроров и адвокатов, оно могло бы остаться без правосудия ввиду отсутствия среди служителей Фемиды достаточного количества талантов и гениев.

 Между тем человеческое правосудие как-то выживает без талантов и гениев, потому что для правильного и справедливого разрешения уголовных и гражданских дел требуются не они, а прежде всего обладающие здравым смыслом и совестью обыкновенные люди, которые хотя и не располагают таким мощным творческим потенциалом, как у талантов и гениев, зато и не впадают в присущие им крайности.

 По свидетельству известного канадского ученого Г. Селье, "В течение всей моей научной жизни я не встречал ни одного выдающегося ученого, полностью свободного от эгоизма и тщеславия. Всецело поглощенные достижением своих целей, лишь некоторые из них проводили столько времени в кругу семьи или уделяли решению общественных проблем столько внимания, сколько следовало среднему добропорядочному гражданину" *(168) (выделено мной. - В.М.).

 Не очень высокого мнения о духовных качествах служителей науки был и академик А.А. Ухтомский, который отмечал у них целый "букет" качеств, крайне нежелательных для служителей Фемиды: "сама ученая профессия порядочно искажает людей! В то время как натуралистическая наука сама по себе исполнена этим настроением широко открытых дверей к принятию возлюбленной реальности как она есть, - "профессионалы науки", обыкновенно люди гордые, самолюбивые, завистливые, претенциозные, стало быть, по существу маленькие и индивидуалистически настроенные..." *(169).

 Эти личностные особенности, препятствующие полноценному общению с окружающими людьми, в том числе в процессе отправления правосудия, по мнению А.А. Ухтомского, обусловлены неповторимой утратой, или неумением жить с людьми целой, неабстрактной жизнью. Этот недостаток в определенной степени присущ и представителям других творческих профессий: "А ведь сплошь и рядом бывает, что писатель, ученый, моралист и поэт, разливающийся соловьиной сладостью для дальнего, оказывается несносным субъектом для своих ближайших домашних! Чем ближе к человеку, тем хуже! Тут какая-то радикальная ложь, когда начинают серьезно уверять, будто забывают ближнего для дальнего! Это сбрехнул когда-то Ницше в минуту недуга, а дураки повторяют как некую норму" *(170).

 А.А. Ухтомский признавал, что этот недостаток полностью он не мог изжить и в себе, несмотря на то, что более всего он хотел обладать способностью "видеть в ближайшем встречном человеке своего основного искомого, главного и лежащего на моей ответственности собеседника. Всю жизнь хочу жить для ближнего, а на деле умею кое-как жить только для дальнего, не находя сил жить до конца для ближнего" *(171).

 Представляет интерес и мнение А.А. Ухтомского о том, что указанный недостаток представляет собой некоторое отклонение от нормы, которое предрасполагает человека заниматься художественным творчеством: "Это в сущности, уже плохо, если человек вступил на путь писательства! С хорошей жизни не запишешь! Это уже дефект и некоторая болезнь, если человек не находит собеседника вблизи себя и потому вступает на путь писательства. Это или неповторимая утрата, или неумение жить в людьми целой, неабстрактной жизнью!" *(172).

 В связи с этим надо заметить, что многие талантливые и гениальные люди по складу своего творческого мышления вообще не предрасположены следовать стандартам поведения среднего добропорядочного гражданина. Более того, многим из них в определенной степени свойственно отклоняющееся от нормы поведение, их деятельность в повседневности не всегда вписывается в рамки обыденных представлений об образе жизни, о нормальных отношениях между людьми *(173), которые имеют важное значение для правильной нравственной и юридической оценки рассматриваемой в суде житейской драмы.

 Все это характерно и для ученых, и для художников, поэтов и писателей. Последних от среднего добропорядочного гражданина порой отличает еще и некоторая экстравагантность поведения.

 По свидетельству известного польского писателя и литературоведа Яна Парандовского, эта экстравагантность не обязательно бывает тщетной потугой на оригинальность: "Человеку, живущему воображением, свойственна склонность воплощаться в образы, занимающие его фантазию. Поэтому, вместо того чтобы руководствоваться общепринятыми нормами, он поступает, как пишет, т.е. сообразно со своей фантазией. Нередко это перерастает в вызывающее и упрямое пренебрежение к общественным нормам и правилам поведения, к моде, к языку, ко всем условностям - дурным и хорошим. Так поступают не только представители богемы, но и их противники - аристократы от искусства вроде Байрона или Уайльда. Они придают своей жизни определенный стиль, делают ее оригинальным и красочным вымыслом и противопоставляют его скучной, серой действительности" *(174).

 По-видимому, людям с художественным типом мышления, испытывающим непреодолимую потребность предаваться красочным вымыслам, оторванным от повседневной действительности, разукрашивать ее своим воображением, больше всего свойственна человеческая слабость, на которую обращал внимание Ф. Бэкон:

 "...человеческий разум в силу своей склонности легко предполагает в вещах больше порядка и единообразия, чем их находит. И в то время как многое в природе единично и совершенно не имеет себе подобия, он придумывает параллели, соответствия и отношения, которых нет" *(175).

 Эта особенность при решении вопросов о виновности на основании косвенных улик проявляется в большей степени у людей с развитым воображением.

 Известный английский юрист прошлого века У. Уильз в подтверждение этого в своей книге приводит следующее высказывание опытного судьи Одерсона: "Необходимо предупредить присяжных относительно опасности ошибки, в которую они могут быть введены целым рядом косвенных улик. Ум всегда находит удовольствие в прилаживании одного обстоятельства к другому и готов даже делать маленькие натяжки, если это нужно для того, чтобы связать их в одно стройное целое. Чем даровитее человек, тем легче ему впасть в это заблуждение и обмануть самого себя, прибавив какое-нибудь недостающее звено в цепи доказательств и признав действительность какого-нибудь факта, согласного с прежде составленным убеждением и необходимого для его полноты" *(176) (выделено мной. - В.М.).

 К этой человеческой слабости, которая проявляется в умозрительных, не основанных на реальных фактах и их взаимосвязях индуктивных и дедуктивных умозаключениях, художники, писатели, поэты и ученые больше всего предрасположены в силу их оторванности от непосредственной практики.

 "Одним из худших "заболеваний" научного мышления, - пишет Г. Селье, - является тенденция видеть то, что хотелось бы увидеть; у себя в лаборатории мы называем это явление "гнилым оптимизмом"... Поскольку в науке мы постоянно сталкиваемся с фактами, полностью противоречащими повседневному опыту, избавиться от наших предубеждений - нелегкое дело" *(177) (выделено мной. - В.М.).

 Люди, обладающие практическим рассудком, не предрасположены предаваться "гнилому оптимизму", парадоксальным "кульбитам" творческого воображения, потому что за это их моментально наказывает расчетливая практическая жизнь, требующая быстрого, надежного и хорошо ощутимого практического результата и не прощающая незрелых или скороспелых плодов "гнилого оптимизма", высоко парящего над суровой повседневной реальностью в поисках парадоксального научного или художественного открытия.

 Поэтому люди, обладающие посредственным творческим воображением, в своих суждениях и выводах менее предубеждены, проявляют большую объективность и осторожность, меньше предрасположены к спекулятивным умозаключениям, свои выводы стремятся строить на конкретных фактах, проверенных личным опытом, что особенно характерно для малообразованных людей, практический рассудок которых очень цепко держится за выстраданные житейским опытом знания и представления.

 Об этом свидетельствует исследование выдающегося российского психолога А.Р. Лурия. В начале 30-х годов он, изучая познавательные процессы у неграмотных крестьян, проживающих в отдаленных кишлаках Узбекистана, просил их сделать вывод из следующих посылок: "На далеком Севере, где снег, все медведи белые". "Новая Земля - на далеком Севере, и там всегда снег". "Какого цвета там медведи?" На это часто следовал ответ: "Я не знаю, какие там медведи, я на Севере не был" или: "Мы всегда говорим только то, что видим, того, чего мы не видели, мы не говорим" *(178).

 Эта характерная для здравого смысла, практического рассудка черта - в своих суждениях, выводах, умозаключениях опираться на те посылки, доступные им общие и частные знания, в истинности которых субъект практической деятельности убедился на собственном опыте - обусловлена непосредственной связью с практикой, ответственностью за решение практических задач.

 Указанная особенность здравого смысла как формы мышления гносеологически более ранней, чем теоретическое мышление, была в полной мере присуща еще первобытному человеку и сохранилась у современного человека, обладающего практическим рассудком, на что обращал внимание знаменитый швейцарский философ, психолог и психиатр Карл Юнг: "Первобытный человек в высшей степени основывается на фактах окружающего внешнего мира... Он ведет себя точно так же, как и мы" *(179).

 Стремление как первобытного, так и современного человека с практическим рассудком опираться на твердую почву фактов обусловлено практической нуждой: у первобытного человека от этого зависела его выживаемость в процессе естественного отбора и борьбы с природной стихией; у современного человека от этого зависят его успехи или неудачи во всех важнейших житейских делах.

 Использование в качестве логических посылок для дедуктивных и индуктивных умозаключений только тех общих и частных знаний, в истинности которых субъект практической деятельности искренне убежден, не сомневается, поскольку они проверены на практике, стали достоянием его личного опыта, - это очень ценное качество практического рассудка, которое помогает человеку избегать ошибок в важнейших житейских делах, в том числе и судебных, ибо, как справедливо отмечают известные французские философы, основоположники современной логики А. Арно и П. Николь, "человеческие заблуждения... проистекают в большинстве своем из того, что люди основывают умозаключения на ложных началах, а не из того, что они неправильно умозаключают, исходя из принятых ими начал. Редко когда умозаключение ложно лишь по той причине, что неправильно выведено следствие..." *(180).

 И все же в приведенных ответах крестьян о белых медведях не может не смущать некоторая мужицкая "упертость", упрямое нежелание в своих рассуждениях использовать в качестве логических посылок объективно истинные общие и частные знания, выходящие за пределы их ограниченного житейского опыта. Представляется, что эта "упертость" имеет ситуационную обусловленность и не связана с какой-либо ущербностью логического аппарата малообразованного человека, его неспособностью перерабатывать разнообразную информацию об окружающей действительности, не имеющую прямого отношения к его практическим делам.

 Дело в том, что для того. чтобы запустить и эмоционально активизировать психофизиологический механизм естественной логической способности у малообразованного крестьянина, занятого тяжелым повседневным физическим трудом, необходим достаточно серьезный повод, так или иначе связанный с его важнейшими житейскими делами. Для тружеников отдаленных районов знойного Узбекистана таким поводом едва ли могло стать отвлеченное от их повседневных производственно-бытовых и географических реалий задание ученого столичного гостя, при помощи которого он пытался побудить их рефлексировать о белых медведях и прочих диковинных для узбекского крестьянина 30-х годов предметах и одновременно предаваться дедуктивным умозаключениям.

 Другое дело - участие в расследовании (еще раз вспомним пример с индейцем), рассмотрении и разрешении сложного уголовного дела. Это очень серьезный повод для того, чтобы даже у посредственного по своим интеллектуальным способностям человека как следует заработала, эмоционально активизировалась естественная логическая способность, и для того, чтобы даже малограмотный человек почувствовал сильную потребность при разрешении сложнейших вопросов о виновности опираться не только на свой житейский опыт, но и на все исследованные в суде доказательства, фактические данные, добросовестно использовать их в качестве посылок для дедуктивных и индуктивных умозаключений по вопросам о виновности.

 Здесь мы подошли к анализу еще одного субъективного фактора, препятствующего высокообразованным людям качественно выполнять обязанности присяжного заседателя, быстро и эффективно психологически включаться в эту деятельность: в структуре их жизненного опыта преобладают общие теоретические знания, оторванные от действительности, современной жизни, ее практических проблем, производственно-бытовых реалий, что мешает им правильно ориентироваться в "закоулках" и "подвалах" обыденной, повседневной практической жизни.

 Наиболее уязвимы в этом плане люди с теоретическим или философским складом ума.

 На это обращал внимание еще Платон в диалоге "Теэтет", в котором служанка посмеялась над философом Фалесом, когда он, засмотревшись на небесные светила, упал в колодец, "что-де он стремится знать, что на небе, того же, что рядом и под ногами, не замечает. Эта насмешка относится ко всем, кто бы ни проводил свой век в занятиях философией..." *(181).

 В этом диалоге Сократ рассуждает о том, что оторванный от действительности человек, привыкший в своих умозрениях "обозревать всю землю", но не знающий простых вещей и теряющийся в любых обстоятельствах, нередко становится объектом насмешек окружающих его людей: "...такой человек, общаясь с кем-то частным образом или на людях, например... когда ему приходится в суде или где-нибудь еще толковать о том, что у него под ногами и перед глазами, - вызывает смех... на каждом шагу по неопытности попадая в колодцы и тупики, и эта ужасная нескладность слывет придурковатостью..." *(182) (выделено мной. - В.М.).

 Отсюда видно, что у таких людей одной из главных причин "придурковатости" и непрактичности является то, что из-за оторванности от окружающей действительности, отсутствия достаточного житейского опыта в структуре их знаний преобладают общие истины и отсутствуют частные знания о простых вещах, т.е. о повседневной жизни и ее производственно-бытовых реалиях.

 Эти реалии можно безнаказанно игнорировать лишь в умозрительных теоретически-философских построениях. В практической жизни отсутствие в логических посылках необходимых элементов частных знаний о производственно-бытовых реалиях неизбежно приводит к тому, что человек в своих умозаключениях и основанных на них решениях попадает в "лужи", "тупики" и "колодцы" и ударяется тем больнее, чем выше от повседневной реальности он воспаряет в своих абстрактных, умозрительных рассуждениях.

 Некоторые люди в своей оторванности от действительности заходят так далеко, что, как инопланетяне, не способны ориентироваться в повседневной жизни, не могут самостоятельно решать даже элементарные практические вопросы. Людей такого типа в народе не случайно называют "умными дураками". Естественно, что такие люди не могут быть хорошими судьями, присяжными заседателями, даже если очень хотят этого, порой проявляя характерную для умных и не очень умных "дураков с инициативой" бурную, но неадекватную активность.

 Об одном таком "шальном" присяжном заседателе рассказывает А.М. Бобрищев-Пушкин: при рассмотрении дела в отношении крестьянского парня Федора Тимофеева, обвинявшегося в убийстве любовницы, в составе коллегии присяжных заседателей был профессор, "делавший необычно наивные вопросы свидетелям. Сами присяжные... отзывались о последнем как о чудаке, и поэтому можно было думать, что в вердикте будут странности; на деле же оказалось следующее: присяжные ответили отрицательно на первый вопрос о предумышленном убийстве и, признавая Тимофеева виновным в убийстве в запальчивости, дали ему снисхождение" *(183) (выделено мной. - В.М.).

 В данном случае высокообразованному профессору, который прекрасно ориентировался в своем узком предмете, свободно оперировал в его рамках отвлеченными, абстрактными понятиями, поставить правильные вопросы о существенных обстоятельствах рассматриваемого дела помешала оторванность от действительности, ее житейско-бытовых проблем, вследствие чего теряется способность схватывать фактические основания для логически правильных вопросов и умозаключений при исследовании вопросов о фактической стороне дела и виновности подсудимого.

 Обычно этот недостаток вызван еще одним субъективным фактором, который мы упоминали и на который указывал А.М. Бобрищев-Пушкин: "...профессора по большей части знают почти исключительно, притом часто слишком теоретично, только наиболее развитую часть общества и склонны относиться к остальным как к детям или дикарям..." *(184).

 Этот субъективный фактор представляет собой одно из проявлений социально-психологической некомпетентности, которая в той или иной степени присуща представителям всех слоев общества. Подоплеку этой тотальной социально-психологической некомпетентности объясняет герой повести И. Грековой "Кафедра": "Я не раз думал о слоистом строении общества: отдельные слои живут, почти не смешиваясь. Активное общение происходит внутри слоя, соприкосновения с другими эпизодичны" *(185).

 И все же этот универсальный недостаток в большей степени присущ высокообразованным и талантливым людям, которые обычно с достаточным интересом и почтением относятся только к людям "такого же калибра", как и они. В меньшей степени он проявляется у обыкновенных людей, среди которых чаще встречаются "гении общения", хорошо понимающие практическую психологию и умеющие общаться с людьми разных социально-психологических типов, поскольку от этого зависит эффективное решение повседневных практических проблем.

 К ненадежным, "очень плохим" присяжным заседателям, А.М. Бобрищев-Пушкин относил не только бездарных, но и талантливых профессоров, увлеченных наукой и чтением лекций, склонных относиться к задачам общественным "как к вопросам второстепенного интереса" *(186).

 Надо заметить, что такое отношение к исполнению обязанностей присяжного заседателя нередко проявляется среди различных категорий высокообразованных людей. Очень характерны первые слова, с которыми в романе Л.Н. Толстого "Воскресение" к Нехлюдову при встрече в комнате присяжных обратился его знакомый "товарищ по несчастью": "А, и вы попали, - с громким хохотом встретил Петр Герасимович Нехлюдова. - Не отвертелись?" *(187).

 И все же стремление "отвертеться" от обязанностей присяжного заседателя больше характерно для увлеченных творчеством людей, ученых, писателей, которые редко проявляют интерес к каким-либо обязанностям, выходящим за пределы решаемых творческих задач, требующих полной душевной сосредоточенности, мобилизации всех интеллектуальных, эмоциональных и волевых ресурсов. Все это психологически предрасполагает их к нерадивому исполнению гражданских обязанностей, отвлекающих от творческого процесса.

 Подтверждением тому является своеобразная исповедь Г. Селье: "...положа руку на сердце, должен признаться в периодических угрызениях совести по поводу моей расхлябанности при исполнении прямых обязанностей гражданина, администратора, члена комиссий и редакционных советов, члена научных обществ и при заполнении разного рода анкет. Понимаете, я не то чтобы пренебрегаю своими обязанностями во всех этих отношениях, просто, похоже, мне не удается накапливать достаточно энергии для всего этого... Если бы каждый относился к своим обязанностям такого рода столь же нерадиво, как я, мы оказались бы в состоянии чудовищного хаоса... я хочу делать только то, что могу делать лучше других" *(188) (выделено мной. - В.М.).

 С учетом проведенного анализа следует согласиться с выводом Л.Е. Владимирова о том, что для правильного суждения по вопросам о виновности "совсем не нужно быть человеком выше обычного уровня умственной посредственности..." *(189), поскольку при таком среднем уровне развития обыкновенный, нормальный человек обладает достаточным запасом здравого смысла, знаний об окружающей действительности и достаточной степенью развития естественной логической способности суждения. В то же время он лишен тех крайностей, которые мешают принимать правильные и справедливые практические решения, соответствующие императивам здравого смысла (ответственный, осторожный, взвешенный, всесторонне продуманный системный подход к принятию решения с учетом объективной реальности, действующих в обществе нравственных, правовых и других социальных норм, последствий принимаемого решения для себя, других людей и всего общества).

 А вот как он обосновывает этот вывод: "Все, что нужно, - это внимание и осторожность. Человек талантливый может сделать в этой сфере гораздо больше ошибок, чем человек посредственный.

 В самом деле, в чем заключается характеристический признак таланта? Талант смел; он имеет воображение. Весьма часто из ничтожного количества данных он делает выводы... Талант есть по преимуществу способность дедуктивная. Он гораздо более наклонен к синтезу, чем к анализу. Талант деспотичен: если он умеет оценивать факты, то он их умеет и насиловать, когда дело идет об оправдании любимой идеи. Талант часто софистичен в своих идеях и почти всегда блистателен в аргументации. Он сильно в себя верит и поэтому - часто шибок на вывод. Словом, его шествие сильно напоминает прогулку по канату, прогулку смелую и чудную, но полную опасности.

 В науке талант освещает; в жизни - впадает в крайности; в юстиции - это обоюдоострый меч: он может давать прекрасные решения, но он может также произнести приговор необдуманно-смелый, а потому часто и ложный. Если бы мы могли себе вообразить суд присяжных, составленный из одних талантов, то нет сомнения, что мы бы имели великолепные приговоры, но мы бы имели также и фатальные ошибки. Мы имели бы удивительную цепь улик, заковывающих злодея. Но эта же цепь могла бы по временам заковывать и невиновного.

 Совсем не то посредственность. Если талант смел, то посредственность почти всегда боязлива, осторожна. Талант дедуктивен, посредственность индуктивна и любит озираться кругом. Это уже не блестящий марш по канату, марш, вызывающий удивление, но полный опасности, а тяжелое шествие по твердой почве... Посредственность не деспотична: если она не гениальна в оценке фактов, то она их зато и не насилует. Доказательства, могущие убедить ее, должны быть, как и она сама, тяжелы, осязательны, вески. Посредственность совершает свои логические операции медленно, что вовсе не заслуга, но она зато не делает и прыжков в темноту, как часто бывает с талантом.

 Коротко, посредственность не изобрела бы пороха, но она может пользоваться правильно тем порохом, который выдуман другими. В науке посредственность... полезный чернорабочий... в жизни - это партия без цвета, но также и без крайностей; в юстиции - это сама осторожность, которая, может быть, не сумеет изобличить ловкого злодея, но которая зато предоставляет гарантии для невиновного.

 Теперь, если бы вы имели несчастье сделаться подсудимым, каких судей предпочли бы вы - представителей осторожной посредственности или представителей таланта? Что до меня, я предпочел бы осторожную посредственность" *(190) (выделено мной. - В.М.).

 Столь длинная цитата приведена потому, что в ней образно и точно описаны те особенности здравого смысла, естественной логической способности обыкновенного человека, которые обеспечивают надежный, взвешенный, фактически обоснованный, правильный логический вывод по вопросам о виновности, и те личностные особенности незаурядных людей, которые мешают им сформулировать правильные выводы по этим вопросам, соответствующие императивам здравого смысла.

 Правда, в этих рассуждениях Л.Е. Владимирова содержится одна спорная посылка, основанная на противопоставлении индукции и дедукции, - о том, что талант силен в дедукции, а посредственность - в индукции. С точки зрения современных научных представлений эффективное решение любой теоретической или практической задачи возможно лишь тогда, когда указанные логические операции функционируют неразрывно.

 Еще Ф. Энгельс, критикуя "всеиндуктивистов", писал, что индукция и дедукция "связаны между собой столь же необходимым образом, как синтез и анализ. Вместо того, чтобы односторонне превозносить одну из них до небес за счет другой, надо стараться применять каждую на своем месте, а этого можно добиться лишь в том случае, если не упускать из виду их связь между собою, их взаимное дополнение друг друга" *(191).

 Человек, который силен в дедукции, но слаб в индукции или наоборот, вряд ли станет талантливым ученым, писателем, поэтом, художником либо толковым практиком. Именно люди, у которых не все в порядке с индукцией или дедукцией, а тем более с той и другой, обычно и страдают дефицитом здравого смысла, что проявляется в том, что они за "деревьями" не видят "леса", а в "лесу" не различают отдельных "деревьев", не умеют толково распорядиться своим человеческим "капиталом" - жизненным опытом, знаниями, умениями и навыками, правильно применить их к конкретной жизненной ситуации.

 Этот недостаток обычно указывает на слабое развитие логической способности суждения, которую И. Кант называл "природным умом" и полагал, что она проявляется в "умении подводить под правила, т.е. различать, подчинено ли нечто данному правилу или нет" *(192). Слабое развитие способности суждения, которое проявляется в ошибочном применении известных правил, неумении использовать общие и частные знания в конкретной ситуации, И. Кант называл "глупостью" и добавлял, что "против этого недостатка нет лекарства". По его мнению этот недостаток проявляется и у высокообразованных людей: "Тупой или ограниченный ум, которому недостает лишь надлежащей силы рассудка и собственных понятий, может обучением достигнуть даже учености. Но так как в таких случаях подобным людям обычно недостает способности суждения... то нередко можно встретить весьма ученых мужей, которые, применяя свою науку, на каждом шагу обнаруживают этот непоправимый недостаток" *(193).

 Среди глупых людей с "тупым и ограниченным умом", не могущих самостоятельно мыслить из-за слабого развития способности суждения, И. Кант особо выделял представителей тех профессий, у которых наличие этого недостатка делает их источником повышенной опасности для других людей и общества:

 "...врач, судья или политик может иметь в своей голове столь много превосходных медицинских, юридических или политических правил, что сам способен быть хорошим учителем в своей области и тем не менее в применении их легко может впасть в ошибки или потому, что ему недостает естественной способности суждения... так что он хотя и способен in abstracto усматривать общее, но не может различить, подходит ли под него данный случай in concreto, или же потому, что он к такому суждению недостаточно подготовлен примерами и реальной деятельностью" *(194).

 Последнее обстоятельство препятствует развитию и совершенствованию способности суждения как одного из важнейших компонентов практического рассудка, здравого смысла, поддержанию этой способности в практической "форме", обеспечению ее достаточной натренированности для решения практических задач.

 Наибольшую ценность в этом плане представляют те виды практической деятельности, которые развивают, совершенствуют, оттачивают и шлифуют естественную логическую способность в завершающих практических действиях, позволяющих отличить истину от заблуждения. Люди с таким практическим опытом обнаруживают в своих суждениях больше здравого смысла, чем люди с отвлеченными от реальной практической жизни занятиями.

 На это специально обращал внимание Р. Декарт, который под здравым смыслом понимал способность "правильно рассуждать и отличать истину от заблуждения": "...мне казалось, что я могу встретить более истины в рассуждениях каждого, касающихся непосредственно интересующих его дел, исход которых немедленно накажет его, если он неправильно рассудил, чем в кабинетных умозрениях образованного человека, не завершающихся действием" *(195) (выделено мной. - В.М.).

 О значении систематически повторяющихся успешных действий для поддержания натренированности способности суждения свидетельствуют следующие любопытные рассуждения Гегеля. Он поясняет, почему высокообразованным людям с глубоким умом и блестящим воображением не везет при игре в карты: "Игрок узнает правила и ежеминутно применяет их с помощью способности суждения. Поэтому-то люди, обладающие глубоким умом и блестящим воображением, часто оказываются плохими игроками - и не просто потому, что игра их не интересует, а потому, что их способность суждения не столь натренирована в применении правил в повседневной жизни" *(196) (выделено мной. - В.М.).

 С учетом высказываний Гегеля, И. Канта, Р. Декарта и проведенного выше анализа можно сделать вывод, что высокообразованные люди, как отмеченные печатью таланта и гениальности, так и без признаков таковых, а просто многознающие, в практических делах оказываются "в дураках" либо потому, что они не проявляют интереса к определенной сфере практической деятельности, либо потому, что в структуре их жизненного опыта преобладают общие знания, оторванные от повседневной жизни, и недостает конкретных знаний о практических правилах, производственно-бытовых деталях какой-то сферы практической жизни, либо потому, что их логическая способность суждения не натренирована в применении определенных правил в повседневной жизни. У многознающих людей без признаков таланта и гениальности к этому еще добавляется слабое развитие логической способности суждения, без которой "многознание уму не научает", о чем свидетельствуют слова Фауста:

 Я богословьем овладел,

 Над философией корпел,

 Юриспруденцию долбил.

 И медицину изучил.

 Однако я при этом всем

 Был и остался дураком *(197).

 В подобных случаях принятие разумных, здравомыслящих практических решений невозможно. В связи с этим необходимо отметить, что А.М. Бобрищев-Пушкин среди бестолковых присяжных заседателей особо выделял бездарных профессоров:

 "Другой разряд - профессора-буквоеды, рутинеры, представляющие собой сборники книжных теорий, потерявшие способность самостоятельно мыслить - действуют на суде слишком недальновидно и слишком педантично" *(198).

 Высокообразованных, талантливых и обыкновенных людей, у которых в практических делах подобные "человеческие слабости" не проявляются, называют мудрыми.