§ 7. Струклгурный метод в гуманитарных науках (М. Фуко)

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 

Структурализм — общее название направлений в соци-ально-гум'анитарном познании XX в., которые связаны с приемом логических структур, объективно существующих за многообразными явлениями культуры. Эти структуры не лежат на прверхности, а должны быть открыты иссле­дователями и являются продуктом сознательной и бессоз­нательной деятельности человека.

Задача структурализма состояла в широком примене­нии структурных методов (выработанных первоначально в лингвистике) в исследовании самых различных продуктов человеческой деятельности с целью выявления логики порождения, строения и функционирования сложных объектов духовной культуры.

Наибольшее распространение структурализм (как комп­лекс научных и философских идей, связанных с применени­ем структурного метода) получил во Франции в 60—70 гг. XX в. Наиболее видные его представители — французские ученые К. Леви-Строс, М. Фуко, Ж. Лакан, Р. Барт.

Основная специфика структурализма заключалась прежде всего в том, что его сторонники рассматривали все явле­ния, доступные чувственному восприятию, как «эпифено­мены», т. е. как внешнее проявление («манифестацию») внутренних, глубинных и поэтому «неявных» устойчивых структур, вскрыть которые они и считали своей задачей.

В решении этой задачи весь пафос структурализма был направлен на придание гуманитарным наукам статуса наук точных. Отсюда его стремление к созданию строго выверенного, точно обозначенного и формализованного поня­тийного аппарата, широкое использование лингвистичес­ких категорий, тяга к формальной логике и математичес­ким формулам, объяснительным схемам и таблицам.

Структура выступает не просто в виде устойчивого «ске­лета» объекта, а как совокупность правил, следуя которым можно из одного объекта получить второй, третий и т. д. При этом обнаружение единых структурных закономерно­стей некоторого множества объектов достигается не за счет отбрасывания отличий этих объектов, а путем анализа ди­намики и механики взаимопревращений зафиксированных различий в качестве конкретных вариантов единого абст­рактного инварианта. Из этого общего инварианта струк­туралисты и стремились вывести логические структуры — языковые, речевые, культурные.

Для решения этой задачи необходимо применять струк­турный метод. Основными процедурами структурного ме­тода являются следующие:

а) выделение первичного множества объектов (напри­мер, текстов), в которых можно предполагать наличие оди­наковой или сходной структур;

б) расчленение объектов (текстов) на элементарные части (сегменты), в которых типичные повторяющиеся отношения связывают разнородные элементы;

в) раскрытие отношений преобразования между сег­ментами, их систематизация и построение абстрактной структуры путем синтезирования или математического и формально-логического моделирования;

г) выведение из структуры всех возможных теоретичес­ких следствий (конкретных вариантов) и проверка их на практике.

С помощью структурного анализа были изучены струк­туры сознания, психики, мышления, языка, а также струк­туры человеческих действий. Любой процесс или явление объяснялись прежде всего, исходя из такой структуралис­тской методологии. Такому же объяснению подвергалась человеческая культура, история, современное общество.

Один из крупнейших представителей французского структурализма Мишель Фуко (1926—1984) в своих рабо­тах «Слова и вещи. Археология гуманитарных наук» и «Ар­хеология знания» предпринял попытку создать на матери­але гуманитарного знания особую дисциплину — «архео­логию знания», предметом которой должны были стать ис­торически изменяющиеся системы мыслительных предпо­сылок познания и культуры.

Эти предпосылки, по мнению Фуко, определяются от­ношениями «слов» и «вещей». Эти отношения располо­жены между эмпирическим и теоретическим уровнями познания, в «основополагающем» пространстве, предше­ствующем «словам, восприятиям и жестам».

Исторически изменяющиеся "структуры, которые обус­ловливают возможность мнений, теорий, отдельных наук в конкретный исторический период, Фуко называет эпис-темами. «Эпистема, — пишет он, — это не форма знания и не тип рациональности, который проходит через науки, манифестирует обособленные единства субъекта, духа или эпохи; эпистема — это, скорее, совокупность всех связей, которые возможно раскрыть для каждой данной эпохи между науками, когда они анализируются на уровне дис­курсивных закономерностей»1.

Таким образом, эпистема не только предпосылочное, но и формообразующее начало познавательных полей куль­туры. Эпистема — это общее пространство знания, спо­соб фиксации «бытия порядка», скрытая от непосредствен­ного наблюдения сеть отношений между «словами» и «ве­щами», на основе которой строятся свойственные той или иной эпохе коды восприятия, практики, познания, по­рождаются отдельные идеи и концепции.

Фуко выделяет три скачкообразно сменяющие друг дру­га познавательных поля (эпистемических образования) в ев­ропейской культуре: Возрождение (XV—XVI вв.), классический рационализм (XVII—XVIII вв.) и современность. В эпистеме Возрождения «слова» и «вещи» сходны или даже тождественны, в классической — опосредованы мыслитель­ными представлениями, в современной — связаны такими онтологическими факторами, как жизнь, труд, язык.

При этом философ отмечает, что его анализ данных эпистем не есть история идей и наук, а знания не будут им рассматриваться в их развитии к объективности. Распрос­траняя структурный метод на область истории, Фуко ищет в ней не эволюции тех или иных идей и представлений во времени, но их связной структуры в каждый историчес­кий период. Его интересуют при этом не поверхностные различия между теми или иными мнениями, но их глу­бинное родство на уровне общих мыслительных структур данного периода. Эти структуры («конфигурации») явля­ются не историей нарастающего совершенствования по­знания, а историей условий их изменчивости: «то, что дол­жно выясниться в ходе изложения, это появляющиеся в пространстве знания конфигурации, обусловившие всевоз­можные формы эмпирического познания»1.

Главная задача «археологии знания» и заключается в том, чтобы изучать исторически изменяющиеся системы мысли­тельных предпосьшок познания и культуры преимуществен­но на материале основных областей гуманитарного знания.

Большое внимание в книге «Слова и вещи» Фуко уде­ляет вопросу о роли и месте гуманитарных наук в совре­менном эпистемологическом поле, посвящая этому воп­росу последнюю главу своей книги. Рассмотрим основ­ные его идеи по этой проблеме.

1. Область современной эпистемы — это «обширное открытое трехмерное пространство». В одном из его из­мерений находятся математические и физические науки, в другом — науки о языке, о жизни, о производстве и распределении богатств, в, третьем — философская реф­лексия. Между первыми двумя измерениями находится «некая общая плоскость», для которой характерно либо поле применения математики и эмпирических наук, либо то, что поддается математизации (в лингвистике, биоло­гии, экономике).

2. Гуманитарные науки как бы растворены в указан­ном «эпистемологическом трехграннике» и располагаются в пробелах между этими областями знания. Иначе гово­ря, они находят свое место в том самом объеме, который очерчен этими тремя измерениями.

3. Такое растворение делает задачу определения места гуманитарных наук очень сложной и затрудняет выявле­ние их связей с другими формами знания. Цель этих наук — «осуществить или хоть как-то использовать на том или ином уровне математическую формализацию»: они «раз­виваются в соответствии с моделями или понятиями, за­имствованными из биологии, экономии и наук о языке; наконец, обращаются они к тому способу человеческого бытия, который философия стремится помыслить на уровне его коренной конечности, тогда как сами они стремятся охватить его лишь в эмпирических проявлениях»1.

4. Свое собственное «поле действия» гуманитарные науки находят там, где «ставится вопрос о самом про­странстве слов, о наличии или забвении их смысла». Поэтому человек для гуманитарных наук — это не просто живой организм особой формы, и не человек, с начала своей истории «обреченный на труд», а это такой живой организм, который обладает способностью строить пред­ставления — о жизни и своем месте в ней, об обществе и других людях, об экономике, языке и т. д. «Таким обра­зом, объект гуманитарных наук — это не язык (хотя лишь люди владеют языком), но то существо, которое, находясь внутри языка, окруженное языком, представляет себе, говоря на этом языке, смысл произносимых им слов и предложений и создает в конце концов представление о самом языке»1.

5. Область наук о человеке занята тремя «науками» (эпи-стемологическими областями) с их внутренними расчле­нениями и взаимными пересечениями; области эти опре­деляются трехсторонним отношением гуманитарных наук вообще к биологии, экономии и филологии. В таком слу­чае следует выделить: а) «психологическую область»; б) «социологическую область», где трудящийся, произво­дящий и потребляющий индивид составляет представле­ние об обществе, об индивидах и группах и т. п.; в) об­ласть, где царят законы и формы языка. В этой области осуществляется исследование литератур и мифов, анализ разнообразных речевых проявлений и письменных доку­ментов, т. е. анализ словесных следов, оставляемых пос­ле себя культурой или отдельным индивидом2.

6. На основе указанных трех областей гуманитарных наук (их трех моделей) «вырисовывается» их история, начиная с XIX в. Сначала царит биологическая модель, потом на­ступает царство экономической модели, а в дальнейшем — царство филологической и лингвистической моделей. В ходе своей истории гуманитарные науки все более на­сыщаются моделями языка.

7. История гуманитарных наук показывает, что «про­блема бессознательного — его возможности, его места, его способа существования, средств его познания и выявле­ния — это не просто одна из внутренних проблем гумани­тарных наук, на которую они случайно натыкаются на своих путях: это проблема, которая в конечном счете сопряжена со всем их существованием. Трансцендентальный взлет, оборачивающийся «разоблачением» неосознанного, — это основополагающий акт всех наук о человеке»1.

8. История образует «среду» гуманитарных наук, каж­дой науке о человеке дает опору. Она определяет времен­ные и пространственные рамки того места в культуре, где можно оценить значение этих наук. Однако вместе с тем история очерчивает их точные пределы и неукоснительно разрушает их притязания на какое бы то ни было универ­сальное значение.

9. Психоанализ и этнология не являются рядовыми гума­нитарными науками, скорее, они охватывают целиком всю область этих наук, везде предлагая свои методы расшиф­ровки и интерпретации. Ни одна гуманитарная наука не может с полной уверенностью ни сравняться с ними, ни остаться вполне независимой от их возможных открытий, ни быть уверена, что она так или иначе им не подчинена2.

10. Важнейшая функция, которая внутренне присуща всем гуманитарным наукам — это их критическая функция.

В работе «Археология знания» Фуко продолжает раз­вивать и существенно корректировать свои идеи, изложен­ные в книге «Слова и вещи». В «Археологии знания» да­ется более тщательная и методологически отчетливая про­работка историко-культурного материала, выявляются не­которые новые аспекты структурного метода.

Фуко не исследует «историю идей» (хотя, разумеется, ее не отвергает), не ищет общих принципов, под которые мож­но было бы подвести все единичные события, а стремится выявить взаимодействия между различными видами рече­вых (дискурсивных) практик, а также между дискурсивны­ми и недискурсивными (экономическими и политически­ми) практиками.

Термин «дискурсивный» в «Археологии знания» не все­гда является синонимом терминов «рациональный», «логический» или «языковый». Дискурсия — это срединная область между всеобщими законами и индивидуальными явлениями, это область условий возможности языка и по­знания. Как пишет сам Фуко, его задача в «Археологии знания» (в отличие от «Слов и вещей») больше не состоит в том, «чтобы трактовать дискурсы как совокупности зна­ков (означающих элементов, которые отсылают к содер­жанию или репрезентации), а как практику, которая сис­тематически формирует объекты, о которых они (дискур­сы) говорят.

Безусловно, дискурс — событие знака, но то, что он делает есть нечто большее, нежели просто использование знаков для обозначения вещей. Именно это «нечто боль­шее» и позволяет ему быть несводимым к языку и речи»1. Дискурсивные практики, по Фуко, не исключают других видов социальной практики, но, напротив, предполагают их и требуют выявления взаимосвязей между ними. Сам же дискурс является сложной и дифференцированной практикой, подчиненной определенным правилам.

Философ отмечает, что если традиционная история (идей, науки, философии и т. д.) основное внимание уде­ляла периодам больших длительностей (эпох, веков), вы­являя их закономерности, особые тенденции и т. п., то современная история свой фокус внимания смещает к ис­следованию и раскрытию феноменов прерывности (поро­ги, разрывы, изъятия, изменения, трансформации), вы­деляя для этого соответствующие единицы описания (на­ука, произведение, теория, понятие, текст).

По мере того, как взгляд историка проникает в глубин­ные структуры, в его поле зрения вовлекаются все новые области, а указанные прерывности выступают в качестве «скрытого начала», «основы обновления основ». При этом «исторические описания неминуемо соотносятся с акту­альным уровнем знания в целом, множатся с каждой своей трансформацией и, вместе с тем, никогда не перестают порывать с самим собой»1.

Итак, понятие прерывности, согласно Фуко, занимает важнейшее место в исторических дисциплинах. Если рань­ше прерывность «вытравляли» из истории, то теперь она стала одним из основополагающих элементов историчес­кого анализа. В этом анализе она играет троякую роль: обусловливает преднамеренные действия историка; явля­ется результатом самоописания; представляет собой необ­ходимый концепт, которому ученый придает все новые и новые спецификации. Тем самым она одновременно яв­ляется и инструментом, и объектом исследования.

В этом исследовании новая историческая наука стал­кивается с методологическими проблемами, многие из которых возникли еще до ее появления, а ныне характе­ризуют именно этот тип дискурса (т. е. превращение пре­рывности из препятствия в практику, ее интеграция в дис­курс историка). Среди этих проблем: установление массы документов, обоснование принципа их отбора, использо­вание статистических и количественных методов, форма­лизация, интерпретация, аналогия, анализ функциональ­ных и причинных связей и др.

Разъясняя замыслы «Археологии знания», Фуко пре­дупреждает, что в своем методе исторического анализа он намерен освободиться от «антропологических примесей», от использования категорий культурных целостностей, от навязывания истории наперекор ее природе некоторых приемов структурного анализа и повернуться к «развитию, истории и становлению структур».

«Археология знания» начинается с критического пере­смотра таких традиционных понятий как «влияние», «тра-диция», «развитие», «эволюция», «автор», «книга», «про­изведение», «наука», «философия», «литература», «исто­рия» и т. д.

«Археология знания» внедряется в толщу разнородного материала и представляет разнообразные факты в соизме­римой форме. Единица такой соизмеримости — речевое событие, факт «высказывания». Это не языковая фраза, не логическое суждение, не психологическое намерение, а особая «функция существования» знаков, определяющая саму возможность знаков и их сочетаний в конкретном историческом материале. При этом важно попытаться раз­глядеть за самими высказываниями интонацию говоряще­го субъекта, активность его сознания (то есть то, что он хотел сказать), вторжения бессознательного, происходя­щие помимо воли говорящего в его речи и т. п.

Описание способов построения высказываний, поля объектов, оснований для выбора того или иного пути по­знания дает в совокупности «дискурсивную формацию». При этом Фуко обращает внимание на то, что дискурсив­ные формации нельзя отождествлять ни с науками, ни с научными дисциплинами, ни, наконец, с формами, из­начально исключающими всякую научность.

Кроме «дискурса», «дискурсивная формация» важны­ми понятиями «Археологии знания» являются: «позитив­ность» (единство во времени и пространстве материала, об­разующего предмет познания); «историческое априори» (со­вокупность правил и условий, позволяющих позитивности проявиться в тех или иных высказываниях); «архив» (пере­чень высказываний, порождаемых в рамках позитивнос-тей по правилам, задаваемым историческими априори).

При этом Фуко отмечает, что «позитивность» — это такая общность сквозь время и пространство, которая ха­рактеризует дискурс вне индивидуальных произведений, книг и текстов. «Историческое априори» и «формальное априори» — явления разных уровней и разной природы. Под «архивом» следует понимать не «сумму всех текстов», а системы высказываний (событий, с одной стороны, ве­щей — с другой). Архив, по словам философа, — это со­всем не то, что копит пыль высказываний; архив — это прежде всего закон того, что может быть сказано, систе­ма, обусловливающая появление высказываний как еди­ничных событий.

При построении своей «Археологии знания» Фуко, во-первых, отделяет себя от истории идей (отказываясь от ее постулатов и принципов); во-вторых, пытается выявить специфику применяемого им метода, который не был бы ни формализаторским, ни интерпретативным, т. е. обра­щается к любому методологическому инструментарию; в-третьих, показывает, чем археологический анализ отлича­ется от других способов описания.

Специфику археологического анализа (описания) фран­цузский философ выражает в следующих четырех основ­ных принципах.

1. Археология стремится определить не мысли, репре­зентации, предметы размышлений, навязчивые идеи, ко­торые скрыты или проявлены в дискурсах; но сами дис­курсы — дискурсы в качестве практик, подчиняющихся правилам. Она не рассматривает дискурс как документ, а обращается к нему как к памятнику.

2. Археология не стремится найти непрерывный и не­заметный переход, который плавно связывает дискурс с тем, что ему предшествует, его окружает и за ним следу­ет. Ее проблема — определить дискурс в его специфично­сти, ее задача — следовать по пятам за дискурсом и, в лучшем случае, просто его очертить.

3. Археология не является ни психологией, ни социо­логией, ни, что важнее, антропологией творения. Она лишь определяет типы и правила дискурсивных практик, пронизывающих индивидуальные произведения.

4. Археология является перезаписью, трансформацией по определенным правилам того, что уже было написано в форме внешнего; это систематическое описание дискур­са — объекта.

Характеризуя взаимоотношения между археологией, знанием и наукой, Фуко отмечает, что археология зани­мается не только науками, и ее объектом является не только научный дискурс, поскольку существуют знания, незави­симые от наук, но не может существовать знание, лишен­ное дискурсивной практики.

Фуко считает, что дискурсивная практика не совпадает с научным развитием, которому она может дать место; науки появляются в элементе дискурсивной формации и на основе знания. Поскольку в любой дискурсивной фор­мации существет частное отношение между наукой и зна­нием, то археологический анализ должен показать, каким образом наука может функционировать в элементе знания. По его мнению, одна из основных областей изучения для археолога — это различные точки появления дискурсив­ных формаций: пороги позитивности, эпистемологизации, научности и формализации1.

В своей «Археолргии знания» Фуко не обходит внима­нием проблему противоречия, считая ее важной для своей концепции. Наиболее интересные идеи по данной про-блеме таковы:

1. Существуют случайные противоречия — видимость, погрешность, дефекты, ошибки, «ложная наружность скрытой или скрываемой цельности» и фундаментальные (взаимоисключающие постулаты, экономические и поли­тические конфликты и т. п.), которые составляют закон существования дискурса.

2. История идей различает два уровня противоречий: случайные и разрешимые в рамках дискурса и фундамен­тальные, дающие повод для самого дискурса.

3. Дискурс — это путь, ведущий от одного противоре­чия к другому. Проанализировать дискурс — это значит разрешить старые и открыть новые противоречия.

4. Следуя за течением дискурса, противоречие, таким образом, действует как основа его историчности.

5. Археология предназначена для выявления «альтер­нативных ответвлений» противоречия, для описания раз­личных «пространств разногласия».

6. Археология должна различать внешние противоречия (противоположности между двумя дискурсивными форма­циями) и внутренние, которые присущи и развиваются в самой дискурсивной формации, и в то же время, будучи порождены в единой точке системы формаций, вызывают появление подсистем. Для археологического анализа су­щественны именно такие внутренние противоречия («оп­позиции»).

7. «Оппозиции» — это всегда предопределенные функ­циональные моменты: одни из них обеспечивают допол­нительное развитие поля высказываний и открывают пос­ледовательность различных объяснений, опытов, проверок и выводов. Другие же вызывают реорганизацию дискур­сивного поля. Третьи играют критическую роль.

8. Дискурсивная формация — это пространство мно­жества разногласий, единство различных противополож­ностей, для которых можно выделить и уровни, и роли.

9. Археологический анализ не должен нивелировать все противопоставления в общих формах мышления и насиль­но примирить их посредством принудительного априори. Речь идет о том, чтобы сохранить дискурс со всеми его шероховатостями и, следовательно, закрыть тему реши­тельного и всегда возрождающегося противоречия в не­дифференцированной стихии Логоса1.

В заключение анализа воззрений М. Фуко отметим, что он не проводил строгих разграничений между наукой и ненаукой и придавал законный познавательный статус качественно своеобразным (в том числе «древним», «не­развитым» и т. п.) мыслительным образованиям (напри­мер, мифам). Тем самым, по его мнению, наука по суще­ству не исключает донаучных уровней знания: она опира-ется на весь слой познавательного материала, первоначаль­ную расчлененность и структурированность которого изу­чает «Археология знания».