_ 15. Отдельные вопросы международного права в официальной : Материалы к истории литературы международного права в России (1647-1917) – В.Э. Грабарь : Книги по праву, правоведение

_ 15. Отдельные вопросы международного права в официальной

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 
РЕКЛАМА
<

переписке

 

1. Императорский титул

 

Ко времени вступления на престол Екатерины II (28 июня 1762 г.) императорский титул был уже, как мы знаем, признан за русскими государями со стороны всех государств Европы, за исключением Польши. Давая свое признание, иностранные державы требовали от русских государей письменного заверения, что на основании этого нового титула они не будут притязать на особые преимущества и что установившийся посольский церемониал не потерпит никакого изменения, ибо точное соблюдение установленного при европейских дворах церемониала рассматривалось как охрана чести и славы государя и его державы. Эти письменные заверения носили название реверсов или реверсалов (reversales).

Ввиду особых условий, при которых произошло вступление на престол Екатерины II, некоторые дворы сочли, что имеется подходящий предлог, чтобы снова поднять вопрос об императорском титуле. Так поступил двор французский и родственный ему испанский, а за первым и шедший у него на поводу двор шведский; так поступил и двор императорский, венский.

Двор французский, признавший еще в 1744 г. императорский титул за Елизаветой Петровной, по вступлении Екатерины II на престол, в конце августа 1764 г., обратился через своего посла, барона Бретейля к канцлеру с просьбой о реверсе, заявив, что до получения его он не имеет возможности быть на аудиенции у государыни. Чтобы раз навсегда покончить с вопросом о реверсалах, Екатерина велела составить письменную декларацию, которая объясняла бы ее точку зрения и дальнейшее поведение в этом вопросе русского правительства. Декларация составлена была 21 ноября 1762 г. на основании повеления Екатерины II от 18 ноября и опубликована за подписью канцлера гр. М. И. Воронцова и вице-канцлера А.М. Голицына. Вот эта декларация:

"Императорский титул, принятый или вернее возобновленный славной памяти Петром Великим как для него, так и для преемников его, достаточно давно принадлежит как Государям, так равно и престолу (couronne) и державе всероссийской. Ея Имп. Вел. находит несовместимым с устойчивостью этого начала всякое возобновление реверсала, который давался последовательно каждой державе при признании ею этого титула. Соответственно этому чувству Ея Вел. повелела своему министру сделать общее объявление, что, так как императорский титул по самой природе своей связан с русским престолом и с русской монархией, и подтвержден длинным рядом лет и наследований, то ни она, ни ее преемники никогда впредь не будут иметь возможности возобновлять вышеупомянутые реверсалы и тем менее поддерживать какие-либо сношения с державами, которые откажутся признать императорский титул за особами государей всероссийских, равно как за их престолом и монархией, и чтобы эта декларация покончила раз навсегда с затруднениями в деле, в котором их не должно было бы быть вовсе, Ее Имп. Вел., ссылаясь на декларации Императора Петра Великого, объявляет, что императорский титул не внесет никакого изменения в установившемся между дворами церемониале, который останется на прежнем основании"*(424). Декларация удовлетворила Бретейля: он просил аудиенции, которая и состоялась. Его примеру последовал и испанский посол маркиз Альмодовар.

Спор об императорском титуле, однако, не кончился, и вскоре, в 1765 г., при назначении преемника Бретейля, маркиза Боссета (Bausset)*(425), принял весьма острую форму. В кредитивной грамоте Боссета при слове "Величество" (Majeste) пропущен был эпитет "Императорское" (Imperiale). Это приметила Екатерина и на докладе Панина написала: "Аппробуя вашу с госп. Боссетом конференцию, лишь приметить вам отдаю, что в королевском кредитиве нигде не написано V.M. Imperiale, а только V. Majeste. Велите справиться, как наперед сего писывали". Панин, сделав вид, что усматривает в этом пропуске канцелярский недосмотр, как это представил и Боссет, потребовал исправления ошибки. Министр Шуазель-Пралэн ответил, что эпитет "Imperiale" не дается никому, не исключая и римского императора. Отказ был мотивирован тем, что сочетание Majeste Imperiale противно правилам французского языка. Екатерина сделала надпись: "противу же правилам языка и протокола российского принимать грамоты без надлежащей титулатуры".

Французский двор не унимался. Кн. Голицын доносил*(426), что герцог Шуазель спросил его, будут ли приняты письма короля с титулом просто "Ваше Величество". На донесении Екатерина ставит резолюцию: "Кажется, с первого дня им сказано, что без принадлежащей титулатуры письма не приемлются". Шуазель продолжал настаивать. Он обратился с письмом непосредственно к гр. Панину. Пришлось отвечать*(427). Панин начинает с заявления, что пишет, получив на то разрешение императрицы: "Корреспонденция между двумя государями должна обнимать: все уважения и внимание, следуемое достоинству их короны. Этикет, регулирующий форму корреспонденции, тем более строг, что он служит мерилом их взаимного уважения и взаимного почтения к своим силам. Отказаться употреблять в корреспонденции все надлежащее к титулу государя, значит - прямо или косвенно оспаривать этот титул: Если таким образом рассматривать вопрос с его принципиальной стороны и сообразно обычным законам, то справедливость требования ея имп. вел-ва явится во всем своем свете". Панин напоминает Шуазелю о затруднениях, которые встретились со стороны Франции в признании титула.

В заключение Панин сообщает, что императрица "будет вынуждена держаться последнего из предложенных ей его христианнейшим величеством на выбор исходов, а именно: "не обмениваться послами, а содержать лишь поверенных в делах".

Спор этим не кончился. Панину пришлось еще раз вступить в полемику с Шуазелем, который не оставил без ответа его письмо от 27 августа 1767 г. Ответ Панина занимает шесть печатных страниц*(428) и представляет своего рода трактат по данному вопросу. Панин заключает свой ответ словами: "Твердо с французской стороны остаются при том, что король не может писать "ваше императорское величество"; с неменьшей же и с нашей стороны твердостию, - что императрица не может принимать грамот, в которых ее титул полной вносим бы не был"; "когда они изъяснилися, то все прочее разсуждение становится безпотребно".

Спор закончился только в 1775 г.: Людовик XV согласился на прибавку слова "Imperiale", если ему будут писать Majeste tres Chretienne, но заявил, что ввиду правил французского языка предпочтительнее писать титул на латинском языке*(429).

Мы знаем уже, что последним государством, признавшим за русскими государями императорский титул, была Польша. 9 ноября 1763 г. из Коллегии иностранных дел было послано от имени императрицы "общее наставление" нашим представителям в Польше барону Кайзерлингу и кн. Репнину. "Вам известно, - говорится в "Наставлении", - что при всей продолжающейся столько лет российской в Польше инфлюенции, предки наши не могли себе доставить от сей республики императорского титула, чего теперь достоинство нашей короны и наша собственная слава тем паче неотменно требуют, когда мы уже при самом нашем восшествии на престол сей титул учинили совершенно коронным, государственным и непоколебимым"*(430). Кайзерлинг и Репнин в следующем же году добились признания со стороны Польши императорского титула.

 

2. Посольское право

 

Много материала для международно-правовой дискуссии дали в рассматриваемом периоде и вопросы посольского права.

 

а) Назначение дипломатических агентов

 

Обычай агреации (agreation, agrement) был вполне усвоен нашей дипломатией, и отсутствие запроса о готовности принять данное лицо в качестве дипломатического представителя рассматривалось даже как отступление от общепринятого правила. По поводу миссии польско-саксонского дипломата Борха Екатерина II в письме к Кайзерлингу в Варшаву от 2 марта 1763 г. говорит: "весьма странно, чтобы польский двор воображал держать кого-нибудь в моих владениях против моей воли; не менее странно, что сюда послали без предупреждения меня как это делают все дружественные дворы Борха: Не знаю к чему желают меня принудить таким поведением: Они должны были бы припомнить способ, которым Александр разрешил Гордиев узел"*(431).

Известен случай с назначением к нам английского посла Макартни. Панин в письме к нему от 10 декабря 1767 г. старается отговорить его от приезда в Россию в качестве посла, ибо Екатерина II не может его принять*(432). Другой любопытный казус имел место в сношениях наших с той же Англией. В октябре 1769 г. Панин сообщает Чернышеву в Лондон, что некий Вим желал "втереться к нам на место лорда Кеткерта". Но, пишет он, "примера еще не было, да и неприлично, чтобы духовная персона у нас министерское место заступала, а он будучи сего звания, видится не сходственно с благопристойностью, чтобы на сие место он когда-нибудь определен быть мог"*(433).

 

б) Ранги

 

Ранги дипломатических агентов уже выкристаллизовались. Наше законодательство различало четыре ранга: посла, посланника или полномочного министра, резидента и поверенного в делах.

При назначении дипломатических агентов теперь, как и прежде, наблюдали за тем, чтобы ранги дипломатического агента, отправляемого в другое государство и принимаемого у себя, были одинаковы. Назначение дипломатического агента высшего ранга в государство, представленное агентом низшего ранга, считалось унизительным для государства, назначающего агента*(434). Поэтому государства обычно заранее договаривались, дипломатами какого ранга они намерены обмениваться.

 

в) Права и привилегии дипломатических агентов

 

Иммунитет. О прямом нарушении посольской неприкосновенности сведений из русской практики в этом периоде не имеется. Но можно привести два инцидента, связанных с вопросом о неприкосновенности, а именно: высылку из России графа Борха и попытку задержать во Франции нашего посла Салтыкова за неуплату долгов.

Инцидент с высылкой представителя Саксонского двора Борха, происшедший в марте 1763 г., подробно рассказан в ноте русского министерства к пребывающим при русском дворе иностранным министрам от 4 апреля 1763 г.*(435) "Г. Борх представил Императрице частное письмо короля, в котором не упоминалось о его звании, но он только рекомендовался для ведения курляндского дела". Екатерина отклонила переговоры по этому делу. Ввиду его назойливости, ему предложено было выехать в двухдневный срок. Уезжая, он разослал всем членам дипломатического корпуса протест против своей высылки*(436). В ответ на это иностранным представителям при русском дворе вручена была нота с разъяснением инцидента, в которой указано было на "несостоятельность и безполезность ноты упомянутаго камергера, присвоившего звание, котораго он не носит, требовавшего себе прав, которыя ему не следовали, и жаловавшагося на то, что навлекли на него собственное его поведение и инструкции, руководившия последним. Легко будет признать, что Ея Имп. Велич. вынуждена была бы поступить так же точно и с аккредитованным министром, ибо народное право не может заставить государя дозволить оскорблять и вызывать себя посреди собственнаго своего двора; тем более справедливо, совершенно естественно и в порядке то, что сделано относительно камергера Борха, который, окончив возложенное на него поручение, получив ответ на письмо, не облекавшее его никаким характером, настойчиво оставался в Москве, и, находясь здесь лишь в качестве частного лица, тем не менее представлял из себя министра и пытался вступать в сношения с Императорским министерством, вопреки намерениям и воле Ея Величества".

По поводу посланника нашего во Франции, первого из фаворитов Екатерины II, М.В. Салтыкова, преемник его Д.А. Голицын доносил, что министр Дюк де Прален просит велеть Салтыкову не уезжать, не расплатившись с долгами, заявив при этом, что он сам допустил бы это по отношению к своему послу.

На донесении этом Н.И. Панин 31 ноября 1762 г. сделал следующую надпись: "Однако же российской императрице сего снести никак невозможно, - она имеет свой собственный суд и потому всех государств поданные могут у ней съискать правосудие против ее министров, кои ни персоною, ни имением никем кроме ея судимы быть не могут. А исключительная о том особливая конвенция с королем французским поздна, ибо казус уже настоит"*(437).

Кн. Голицыну был отправлен 10 декабря рескрипт за подписью Панина и А.М. Голицына с предложением дать знать Дюку, что "мы не токмо согласиться, ниже представить себе можем, чтоб его христианнейшее величество похотел поступить на невольное удержание нашего министра в своих областях, яко на такое дело, которое столь чувствительно коснуться может до собственных прав государских и взаимного уважения, - чем они между собою друг другу должны".

"Камергер Салтыков, яко наш публичный и акредитованный министр, пользуется одною только протекциею всенародных прав, а других, кроме наших, суда и власти над собою иметь не может. Нет благоучрежденнаго народа, который бы не знал сего же общаго правила, следовательно, и Салтыкова заимодавцы, французские подданные, конечно, не могли кредитовать ему с тою надеждою, что их двор распространит над ним свою судебную власть, но верили просто его персоне, полагаясь на те законы, которым он подвластен. Покровительства же тут им от своего двора другаго ожидать нельзя, как только у нас, заступления, еслиб Салтыков добровольно их удовольствовать отрекся, и исходатайствования потому от нас им правосудия, котораго мы совершенно ни для чего никогда и никому не откажем"*(438).

Интересен случай, касающийся оскорбления в печати. Пострадавшим лицом был наш посол в Лондоне Симолин. По жалобе Симолина министры лорд Стормонт и Гиллсборо принесли ему письменное извинение с сообщением, что дело передано генерал-прокурору "к приведению сочинителей и издателей помянутаго безчестнаго, ложнаго и поноснаго параграфа к достойному наказанию"*(439).

Освобождение от таможенных пошлин. Вопросы этого порядка тоже возникали в нашей дипломатической практике. Ставился вопрос о равенстве и вытекающей из него взаимности при обложении прибывающих посольских вещей таможенными пошлинами. У нас посольские вещи при первом приезде иностранных дипломатических представителей освобождались в известном размере от уплаты таможенных пошлин*(440). Но далеко не все законодательства придерживались этого правила.

Наше законодательство взаимности не требовало: "оное у нас служит вообще для всех чужестранных министров и никакого изъятия в себе не содержит", а потому "само собою разумеется, да и не желаем мы иного, чтоб и с нашими министрами при других дворах поступаемо было в том таким же образом, как со всеми прочими министрами поступается. Каждая держава должна, конечно, иметь какое в том узаконение равное для всех розидирующих при оной иностранных министров". Но, имея в виду наше законодательство, мы готовы пойти и на то, чтоб таможенные льготы предоставлялись нам на основе взаимности.

Конфликт на почве освобождения от таможенных пошлин возник в сношениях наших с Испанией, где к нашим представителям применено было начало взаимности, между тем как мы настаивали на начале равенства с другими дипломатическими агентами при Мадридском дворе. Об этом подробно говорит подписанная Паниным и Голицыным инструкция Коллегии Иностранных дел от 20 июня 1766 г. барону Штакельбергу, отправлявшемуся полномочным министром в Испанию на смену графу Бутурлину. Конфликт возник при Бутурлине. В инструкции (п.14) сказано, что из архива последнего Штакельберг узнает все, "что происходило по возбужденному от находящихся здесь чужестранных министров затруднению в свободном привозе вещей в Мадрид российских министров. Сия констетация состоит в том", продолжает инструкция, "что как мы, с своей стороны, основываясь на общем праве равенства между всеми сюда приезжающими чужестранными министрами, подвергаем их внутреннему государственному положению о платеже пошлин с некоторым малым в пользу их освобождением, так шпанский двор, с своей стороны, утверждая единое безпосредственное право взаимства между одним и другим, исключает наших министров в пункте таможенных пошлин из общего своего положения и требует, чтоб они довольствовались в Мадриде такою же таможнею, какою Гишпанский министр здесь, в Санкт-Петербурге довольствоваться принужден. Господин барон имеет по сему объясниться с тамошним министерством, утверждая непристойность такого с их стороны партикулярнаго постановления теми аргументами, которые в письме т[айного] сов[етника] Панина писаны к графу Бутурлину; чего ради с онаго письма копия здесь сообщается". Инструкция предлагает не доводить дела до разрыва, но, "настоя на своем праве", имеет подчиниться категорическому требованию министерства, сделав заявление, что, "оставляя в своей силе непременное общее право равенства, повинуется неприятной для него одного (т.е. лично) новости"*(441).

 

г) Посольский церемониал

 

С вопросом о титуле в тесной связи стоял вопрос о придворном посольском церемониале. Наш церемониал не приобрел еще прочной традиции; он менялся с царствованием Анны Ивановны, Елизаветы Петровны, Екатерины II. "Мне кажется, - сообщает английский посол Макартни, - что при этом дворе нет твердо определенного этикета. При всяком новом царствовании появляется перемена в церемониале, которая в свою очередь не долго остается без изменений"*(442). При Екатерине II придворный церемониал укрепляется. Исходя из начала равенства всех коронованных особ, Екатерина заявляла, что она, как императрица, не требует для себя каких-либо преимуществ, но не может признать ни за кем, даже за Римским Императором, какого-либо первенства перед собою.

Французский двор не признавал начала равенства, на котором настаивала Екатерина II. Министр Франции Пралэн-Шуазель, возобновив в 1765 г. спор о титуле, одновременно выразил и свое несогласие с началом равенства, притязая на первенство и на "председание". Два раза пришлось Панину отвечать Шуазелю и разбивать его доводы. Вопрос о церемониальных правах был предметом дискуссии во второй их схватке*(443).

Императрица, пишет Панин, "никогда не признает, чтоб французская корона над Российской короною имела какую-либо претензию председания, ни по делу, ни по праву"*(444). "Российский самодержец признает себя всеконечно независимою главою многочисленного народа и сильным монархом областей пространных*(445), приобык он не признавать выше себя токмо единаго Бога; и сие мнение, яко существенное с самодержавством*(446), неотделимо с ним пребывало и тогда, как он вступил в сношение с другими европейскими государями".

В заключение Панин уверяет Шуазеля, что "мнения, почти генерально в Европе принятаго в пользу титула императорскаго, не употребим к требованию председания: обязательство от России простираться далее не может, и она намерения не имеет онаго нарушить, для того, что то совершенно согласуется с ея системою о равенстве между собою глав коронованных". "Сие равенство, - утверждает Панин, - есть тот единственный этикет, который достоинство их допускать может".

В этом ответе Панина нельзя не отметить его настойчивости в проведении начала равенства государств со всеми вытекающими из него последствиями.

Требование с русской стороны равенства и настойчивое отстаивание первенства в "председании" со стороны французских дипломатов, согласно данным им инструкциям их правительства, не могло не вызвать столкновения. Оно произошло в Лондоне между нашим послом графом Чернышевым и послом Франции.

В циркулярном письме дипломатическим представителям России за границей от 30 сентября 1769 г.*(447) Панин сообщает "о скандальной сцене, разыгранной в Лондоне в день рождения короля французским послом графом Дю-Шателэ, занявшим врасплох и неслыханно дерзким образом*(448) место посла императрицы (Чернышева. - В.Г.) на публичном балу при дворе и прямо на глазах его британского величества".

Ввиду этого Панин дает Чернышеву следующее предписание: "чтобы подобно тому как французские посланники, вследствие своего притязания на первенство, захотят занять выше место добровольно или насильственно, точно также и вы, в силу нашего принципа равенства, защищали его и охраняли добровольно или насильственно". Об этом должно сообщить словесно двору.

Чернышеву сообщено*(449), что императрица "изволит аппробовать" его поведение "в наглом перехвачении: места подле цесарскаго посла занятаго". От ее имени Чернышеву поручается передать королю, что "требует и желает она, дабы сей двор в поправление французской дерзости, равно как и из побуждения собственнаго своего достоинства и принадлежащаго коронованным главам равнаго и взаимнаго высокопочитания, которыя графом Шателетом толь нагло и явно пренебрежены были, согласился немедленно сделать всем в Лондоне находящимся министрам чужестранных держав: письменную декларацию.., а именно: что желающие из послов и министров ездить на публичныя при дворе собрания не могут и не имеют, конечно, никаких мест и председательств один правд другим равнаго характера требовать", а кто сочтет это невозможным, "чтобы они не такия публичныя собрания и совсем не ездили".

Панин посылает Чернышеву еще два письма по этому делу. В первом, от 24 июля 1769 г., он признает инцидент с Дю-Шателэ уже как бы исчерпанным ввиду того, что сам Чернышев "собственными: к нему отзывами в самый момент действия благоразумно доставили уже себе все нужное и пристойное удовлетворение" и что Дю-Шателэ лично приезжал к нему с извинением.

В другом письме, от 21 сентября 1769 г.*(450), Панин поручает Чернышеву повторить формально свое заявление, что "как вы не будете стараться о первенстве перед французским послом, точно так же вы и не уступите его ни добровольно, ни насильно". Он поручает ему сообщить министерству, что инструкции, данные русским дипломатам, "предписывают им равенство с посланниками других коронованных глав равного ранга. Сообразуясь им, они не будут занимать ничье место, но они будут защищать свое место. Таков этикет, требуемый Российским двором от других дворов, и единственно его он будет соблюдать у себя".

Столкновения с представителями Бурбонов (Франции и Испании) имели место и в Вене. "Скажите Кауницу (канцлеру Австрии. - В.Г.), - писала Екатерина Голицыну, - что как исповедуемое нами правило о равенстве корон есть непременное, так Вы и не оставите по воле нашей оному всегда и при всяком случае непременно сообразоваться, не аффектуя брать первенство над бурбонскими послами, но взаимно не допуская и их присваивать себе с видимою аффектациею при всяком случае". В апреле 1764 г. Голицын прислал Екатерине подробное донесение об историях с этикетом. Споры кончились тем, что "Кауниц объявил всем послам и министрам: во всех будущих при дворах собраниях занимать место без разбора, какое ему угодно"*(451).

Длительный спор относительно церемониальных прав возник в связи с признанием за Россией императорского титула также и между русским и римско-императорским (австрийским) правительством. Подробности спора изложены в переписке австрийского посла графа Мерси д'Аржанто с канцлером Австрии графом Кауницем и с вице-канцлером Коллоредо*(452).

Правительство Марии Терезии, находясь в затруднительном положении ввиду войны с Пруссией, вынуждено было отмалчиваться. Споры о церемониальных правах между Россией и Австрией начались позднее и, по странной случайности, в период наибольшего их сближения, в конце 1780 г., во время пребывания императора Иосифа II в Петербурге. Речь зашла о союзе между Россией и Австрией против Турции. Камнем преткновения при его заключении оказались церемониальные права, а именно требование с нашей стороны равенства и вытекающей из него очередности, альтерната, между тем как Иосиф II настаивал на признании за ним всеми европейскими державами права первенства и "председания".

Дискуссия об альтернате по поводу заключения союза велась в Петербурге между австрийским послом Кобенцлем и назначенной Екатериной министерской конференцией из Панина, Остермана, Безбородко и Бакунина*(453).

Получив русский контрпроект союза с Австрией, в котором Екатерина II в силу альтерната всегда называется первою, раньше Иосифа II, Кобенцл стал доказывать, что император не может уступить первенство, "альтернировать". В рескрипте Голицыну от 11 февр. 1781 г. Екатерина опровергает доводы Кобенцла: "Пускай то правда", сказано там, "что из самой древности Римские императоры не альтернировали в трактатах с другими державами, но и то правда, что время не может узаконить злоупотребления". Рескрипт кончается словами: "Мы необыкли подражать примеру других, но шествуем тою дорогою, которою ведет нас истинная слава, достоинство и могущество вверенной Нам от Бога Империи, руководимыя естественной справедливостию. На сих началах основывая все наши деяния, не согласимся мы, конечно, никогда и ни для чего на шаг унизительной и низводящий Нас с степени величия Нашего: Не нужны там примеры, где вопрос идет о наблюдении равенства с одною из первейших Монархий".

Иосиф II в письме к Екатерине II от 6 марта 1781 г. признает заключение союза невозможным: "я неволен в моем титуле и в единственной прерогативе, еще за ним остающиеся. То и другое вверено мне курфюрстами империи, перед которыми я за них ответственен: нахожусь в невозможности заключить союзный договор".

Екатерина II придумывала и предлагала разные способы обойти затруднения, но они отвергались. Наконец, она нашла удачный выход из затруднения. Она предложила обмен "грамотами" или письмами. Находчивость Екатерины дала возможность заключить союзный договор между Россией и Австрией. "Неистощимый гений В. И. В-ва", - пишет Иосиф Екатерине 20 мая 1781 г., открыл средство*(454).

Десятилетие спустя император Франц II, нуждаясь в союзе с Россией в связи с событиями во Франции, не считал удобным начать спор о своем первенстве и предложил заключить союзный договор на началах альтерната. Договор был заключен 3/14 июля 1792 г.*(455) Участниками переговоров с русской стороны были Остерман, Безбородко и Морков.

Со сказанным выше о нашем отстаивании начала равенства в церемониальных правах интересно сопоставить удовольствие, которое рескрипт Екатерины II от 8 марта 1764 г. выражает резиденту нашему в Турции Обрескову по поводу того, что нашему драгоману в Константинополе дано первенство ("председание") перед драгоманами шведским и датским, что, таким образом, "учиненныя шведским и датским посланниками претензии, споры и протесты о первенстве пред нашим посланником самою Портою решены согласно с честию и достоинством здешней державы". "Возвращение от Порты шведскому и датскому посланникам против сего протестов имеет и впредь служить примером и основанием преимущества наших министров над: шведскими и датскими разнаго характера", и, таким образом, заключает рескрипт, достигнуто все, что "к утверждению права нашего было нужно и потребно"*(456). Мы добивались равенства, а приобрели первенство.

Целование руки. Помимо равенства и вытекающего из него альтерната, с одной стороны, и первенства и "председания", с другой, возникали церемониальные споры и по другим вопросам, как, например, о визитах, о покрытии головы и др. При русском дворе существовал специальный церемониальный обычай, не знакомый другим дворам и введенный у нас, при Анне Ивановне, - обычай целования послом на аудиенции руки государыни. Ввиду данного по этому поводу канцлером Воронцовым разъяснения понятия взаимности считаю нужным остановиться на этом вопросе.

Когда при вступлении Екатерины II на престол австрийский посол гр. Мерси д'Аржанто попросил аудиенции для вручения верительных грамот, его предупредили о существующем при русском дворе обычае целования руки.

Посол сделал предложение: "Здешнее министерство должно мне вручить реверсалы, в силу которых русские послы и министры, аккредитованные при императорско-королевском дворе, имели бы подчиниться такому же обычаю целования руки, после чего и я на аудиенции согласен целовать руку у здешней Государыни".

Канцлер Воронцов, отвечая послу, заметил, что обычая целования руки в церемониале Венского двора нет и, если б русский посол подчинился такой церемонии, "то это было бы по отношению к нашему послу исключением и нововведением, которые, по всей справедливости, не могут быть допущены"*(457).

По этому поводу послу нашему в Вене, кн. Голицыну, был отправлен 2 августа 1762 г. специальный рескрипт с сообщением об инциденте*(458). Ему, говорится в рескрипте, известно, что целование руки "сделалось непременным пунктом в церемониале"; ему известно также, "что при венском дворе иностранные послы и министры к целованию руки не подходят, и такого обыкновения тамо нет, и естьли бы вам поступать по здешнему этикету, то надлежалоб вам только одному целовать руку у императрицы-королевы в противность тамошняго обыкновения; и понеже не только вы, но и другие послы и министры наши, находящиеся при чужестранных дворах, все поступки свои учреждают по обыкновениям и церемониалу того двора, где кто обретается, то и наше соизволение есть, чтобы чужестранные при дворе нашем послы и министры поступали по здешнему обыкновению и церемониалу". Если будет установлен этикет, чтобы все иностранные министры подходили к руке, "то и вы с охотою на то поступите".

Как в ответе Мерси, так и в этом рескрипте Воронцов дал вполне правильное истолкование понятию взаимности.

Вопрос о языке. В церемониале на аудиенциях послов обращалось внимание на язык, на котором произносились речи. С нашей стороны требовалось, чтобы соблюдено было начало равенства: на английскую или немецкую речь отвечали по-русски*(459), на французскую - по-французски, поскольку французский язык считался общим дипломатическим. Екатерина II велит вице-канцлеру 30 декабря 1764 г. заготовить два ответа на речь английского посла: на французском языке, если он будет говорить по-французски, и на русском языке, если он будет говорить на своем языке*(460). Лорд Бекингем сказал речь по-английски, Екатерина ответила по-русски*(461), посол Макартни прибег к французскому языку, ибо, доносит он графу Сандвичу, Панин сказал ему, что на английскую речь ответ Екатерины последует на русском языке*(462).

Это же правило стало соблюдаться и при вручении письменных актов. Так, в инструкции барону Штакельбергу, отправляемому полномочным министром в Испанию от 20 июня 1766 г., в п.2 сказано, что верительная грамота дается ему на русском языке и "никакого по прежнему обыкновению перевода к оной не приложено", копии же приложены на русском и французском языках*(463).

 

3. Отношение к иностранной печати

 

Иностранная печать по-прежнему привлекала усиленное внимание русского правительства. Екатерина II ставила резолюции вроде следующей: "О ложном сем вымысле приказать в гамбургских газетах рефютацье сделать"*(464).

В самом начале царствования Екатерины II, 3/14 и 7/18 сентября 1763 г. наш посланник в Лондоне гр. А.Р. Воронцов сообщал о появлении в Лондоне газеты, в которой печатались самые оскорбительные вещи про русский двор. На депеше Воронцова Екатерина написала резолюцию, в которой говорилось о способах борьбы с оскорблениями в иностранной печати: "1) зазвать автора, куда способно, и поколотить его, 2) или деньгами унимать писать, 3) или уничтожить, 4) или писать в защищение, а у двора, кажется, делать нечего".

"И так из сего имеете выбирать:"*(465) Обращение к юридическим средствам представлялось невозможным.

В инструкции Екатерины II гр. Чернышеву от 15 июля 1768 г., данной ему при отправлении его послом в Англию, в п.13 читаем*(466): "Не меньшая должность ваша состоять имеет и в том, чтоб всякия производимыя иногда ложныя и предосудительныя о нашей империи разглашения опровергать и уничтожать. Мы, правда, знаем, что в Великобритании, по необузданной вольности прессы, нет способа запретить им в издавании в печать всяких нескладных лжей, и чем больше им в том препятствуется, тем более они к неистовствам своим поощрены бывают, не опасаясь за то по их вольности ни от самого парламента никакого себе наказания; при всем том, естьли вы иногда что усмотрите в тамошних газетах и в других изданиях предосудительнаго об нашей Империи, то хотя под рукою стараться дабы разглашаемые слухи теми же газетами и опровергаемы были".

Эту обязанность с большим рвением выполнял наш посол в Англии С.Р. Воронцов (1784-1800). Он вел почти открытую борьбу в печати с враждебным России правительством Питта. "Дабы: вынудить Питта разоружиться, - рассказывает Воронцов в своей автобиографии, - я заставлял сочинять записки, для которых доставлял самые точные и убедительные материалы, с целью доказать английскому народу, что его влекут к разорению посредством уничтожения торговли и ради интересов ему чуждых (Ганноверской династии. - В.Г.). Эти записки я переводил на английский язык и по напечатании рассылал их во все графства: Оне вызвали тревогу в мануфактурных городах: В 20 и более газетах, выходящих здесь ежедневно, появлялись постоянно статьи (хотя и негласно) от меня и убедительные для народа, который со дня на день больше озлоблялся против министерства: Мы (сам Воронцов, советник посольства, священник и переводчик. - В.Г.) по целым ночам писали на скорую руку, а днем бегали во все стороны: приходилось по ночам разносить в конторы разных газетных редакций статьи: Наконец Питт признал себя побежденным"*(467).

Готовые к печати пасквили удавалось выкупать у авторов и уничтожать*(468).

 

4. Право войны

 

Дипломатии нашей приходилось высказываться и по ряду других вопросов международного права: торговым договорам, консульскому праву, морским салютам, Зундским пошлинам, выдаче, добрым услугам и посредничеству. Не останавливаясь на них, переходим к вопросам о праве войны.

18 ноября 1768 г., после объявления Турцией войны России, издан был указ, опровергавший турецкий манифест о причинах войны: "Объявление войны с Оттоманскою Портою"*(469).

Главной причиной войны манифест выставлял наш интерес к делам Польши. Объявление поэтому дает разъяснение и определению наших действий. "Принятое нами участие в делах Речи Посполитой Польской", говорится в указе, "основывается на древних и торжественных обязательствах ея с Империею Нашею и на общем всех без изъятия соседних Держав интереса в разсуждении целости законной ея конституции". При этом делается ссылка на трактат 1686 г., гарантировавший права православной церкви. Правительство, говорится далее, "употребляя только одни дружеския представления и выводя их из справедливости и собственной пользы Речи Посполитой", не могло ничего добиться, почему и "не могло воздержаться от употребления сильнейших мер после того, как все уже другия меры кротости и самыя угрозы втуне изтощены были" (с.86-87) "Правда, тут же повелели мы части войск Наших вступить в земли Республики Польской: при настоянии оному (отечеству польскому) явной опасности: междоусобия" (с.87).

Порта, побуждаемая "польскими мятежниками", "без дальних размышлений о справедливости: разорвала священные союзы вечного мира: с явным презрением доброй веры чрез арестование Нашего: министра: и заключение его в тюрьму со всею свитою, вопреки всем народным правам, кои и от самых варваров свято почитаемы бывают не токмо в мирное, но и в военное время" (с.90-91). "При такой Нашей непорочности вследствие беззаконной: войны", заключает указ, упование возлагается на правосудие Бога, который "благословит и увенчает и ныне успехами праведное Наше оружие: в сей новой и праведной войне противу вероломного неприятеля".

В декабре 1768 г. разослана была декларация Екатерины II Европейским дворам с опровержением обвинения со стороны Турции и оправданием поведения России: она "не отвечает перед Богом и людьми за такое бедствие человечества"*(470). 19 января 1769 г. был выпущен "Манифест к славенским народам Балканского полуострова"*(471). "Порта, - говорится в Манифесте, - презрев все права народныя и самую истину: по свойственному ей вероломству, разрушила заключенный с нашей империею вечный мир, начала несправедливейшую, ибо безо всякой законной причины, противу нас войну и тем убедила и нас ныне употребить дарованное нам от Бога оружие".

Но особое внимание дипломатии привлекала к себе морская война: вопрос об арматорах (каперах), о военной контрабанде, о нейтральной торговле. Эти вопросы интересовали нашу дипломатию задолго до Декларации о вооруженном нейтралитете 1780 г.

Вопросы эти возникли и обсуждались в 1765 г. в связи с переговорами о возобновлении торгового договора с Англией*(472). Русский проект договора и английский контрпроект отражали взгляды того и другого правительства. С русской стороны стремились ограничить права воюющих, охраняя свободу нейтральной торговли, суживая понятие военной контрабанды. Английская сторона отстаивала систему Consolato del Mare: "Вольные корабли не делают товары, которыми они нагружены, вольными. Вольный корабль, учиняющий товары вольными, не может инако быть, как по формальному договору, а не по народному праву. По народному праву почитается все то, что принадлежит неприятелю, подверженным конфискации, где бы то найдено пи было".

Во время войны с Турцией 1768-1774 гг. нашему флоту даны были указания относительно нейтральной торговли. В рескрипте адмиралу Спиридову в июне 1769 г. указано, как общее правило, "отнюдь не остановлять и не осматривать никаких, христианским державам принадлежащих торговых судов: ибо намерение наше весьма удалено от самого малейшаго утеснения чьей-либо коммерции". "В осмотре плавающих по неприятельским водам судов: имеете вы поступить в разсуждении всех нейтральных наций по общенародным правам и обыкновениям, а что касается до контрабанды, по точной силе нашего с Англиею коммерческаго трактата конфискуя все то, что в оном оружием и военными снарядами именно оглавлено и везется прямо к неприятелю, также и все ему собственно принадлежащее, но не забирая однакож самих судов, какой бы они христианской нации ни были, хотя турецких подданных, дабы инако не произвесть жалоб посторонних держав, ниже огорчать тех самых христиан, на освобождение и подкрепление которых вы присланы будете: напротив чего суда и товары магометан должны всегда добрыми призами почитаемы и как таковыя в пользу употребляемы быть"*(473).

В рескрипте даны также указания, как пользоваться арматорами (каперами); Спиридову сообщаются "все те обряды, какие в прошедшую войну Англиею были наблюдаемы в употреблении своих и чужестранных каперов" "для сведения, как оной употребляем бывает от других держав".

Сведения об использовании каперов Англией были получены из Лондона от гр. Чернышева, у которого их затребовал Панин письмом от 20 февраля 1769 г., указывая детально, какие именно сведения требуются: ":Весьма нужно иметь нам здесь в самой скорости верное и обстоятельное сведение об английских установлениях и обрядах в разсуждении употребления в военное время партикулярных арматоров, а особливо какие и в какой силе и форме даются им адмиралтейские патенты: одним ли своим природным подданным или же и чужестранным охотникам, из своих ли одних гаваней, или так же и посторонних могут они выпускаемы быть, сколь далеко простирается даваемая им свобода действовать против неприятеля и осматривать встречающияся нейтральныя купецкия суда, какия правила должны они наблюдать в разсуждении оных, а в разсуждении нейтральных же, на дороге попадающихся военных кораблей, не берутся ли взаимно с арматоров какия обязательства и поруки, кои бы за них в случае нужды и преступления ответствовать могли, словом о всех частях и и подробностях обыкновеннаго обряда при употреблении их"*(474).

Русское правительство усиленно рекомендует осторожность и внимание по отношению к торговым судам нейтральных держав. В этом смысле составлена депеша Панина контр-адмиралу Эльфинстону от 20 мая 1770 г. Рекомендуются всевозможные "menagements" (мягкое обращение)*(475).

В "Правилах для корсаров", изданных 31 декабря 1787 г., их деятельность определена в ст. 2 следующим образом: "Российские арматоры имеют преследовать, атаковать, захватывать или истреблять неприятельские суда: включая того, если неприятельское судно, укрываясь, успеет стать под пушечный выстрел от пристани или берегов нейтральной державы. Равным образом никаких неприятельских действий они себе дозволять в портах или рейдах, нейтральным державам принадлежащих, доколе неприятельския суда не удалятся от оных далее пушечного выстрела"*(476).

 

5. Декларация о вооруженном нейтралитете 1780 г.

 

Вопросы нейтральной торговли сделались злободневными во время войны Англии с ее восставшими американскими колониями и с Францией. Беззаконные действия английских и испанских арматоров отразились и на нашей нейтральной торговле и вызвали к жизни Декларацию Екатерины II о вооруженном нейтралитете, датированную 28 февраля - 10 марта 1780 г.

Декларация эта представляет одно из величайших достижений русской дипломатии. Император Иосиф II писал в 1784 г. Екатерине, что содержащаяся в Декларации "великая истина" "признана уже почти всеми державами и заключается в том, что морская стихия составляет открытое поприще для торговли всех народов"*(477). Все державы были единодушны в признании важного значения Декларации для установления прочных основ права морской нейтральной торговли и соответствия провозглашенных ею начал существующим нормам, вытекающим из общепризнанных начал естественного права*(478). Одна лишь Англия не только воздержалась от похвал, но прямо выразила свое несогласие с провозглашенными Декларацией началами. Прочитав Декларацию, министр лорд Гиллсборо заявил нашему послу в Лондоне, барону Симолину, что принципы ее не выдерживают критики с точки зрения международного права*(479). Министр разумел положительное (обычное) право, каковым Англия признавала принципы Consolato del Mare, дававшие воюющим право конфисковать неприятельский груз на нейтральном корабле.

В исторической литературе давно обсуждается вопрос, кому принадлежит честь авторства Декларации. Благожелательные для человечества достижения дипломатии находят многих инициаторов, действительных и мнимых; наоборот, неблаговидные поступки дипломатии обычно не находят своего инициатора: каждый участник его старается отвести от себя эту честь. Никто не желает признать себя автором проекта о разделе Польши, совершенного в 1772 г., но на авторство Декларации о вооруженном нейтралитете притязает столько лиц, сколько было городов, споривших в древности о чести считаться родиной Гомера.

На авторство это имеется семь претендентов, в том числе прусский король Фридрих II, король шведский Густав III и французский дипломат Верженн*(480). В действительности право притязать на долю участия в создании этого акта имеют только три лица: Екатерина II, граф Никита Иванович Панин и датский министр иностранных дел граф Бернсторф. Не притязает, но мог бы притязать на авторство и английский посланник при русском дворе (с 1777 по 1782 г.) Гаррис, впоследствии лорд Малмсбери, на свою голову внушивший Екатерине идею вооруженного нейтралитета.

Общее мнение, покоящееся в основном на свидетельстве современника, посланника Фридриха II в Петербурге (1779-1785), графа Герца, долгое время признавало автором акта вооруженного нейтралитета всецело одного лишь Панина. В действительности инициатива вооруженного нейтралитета исходила от самой Екатерины. На долю Панина выпало оформление предпринятого акта. Здесь Панину принадлежит крупнейшая роль: он вставил в сочиненную им декларацию нормы, определяющие права нейтральной торговли, направив, таким образом, острие всего акта против Англии. Нормы эти формулировал не он; он взял их готовыми в той формулировке, которую дал им датский министр Бернсторф в присланном в Петербург проекте декларации от 17/28 сентября 1778 г.; проект этот русское правительство в то время отказалось принять. Из пяти пунктов проекта Панин включил в свою декларацию четыре, причем три из них (1, 2 и 4) дословно. Бернсторф, таким образом, тоже вложил свою долю участия в акт вооруженного нейтралитета, возникший по инициативе Екатерины и оформленный в Декларации 28 февраля - 10 марта 1780 г. гр. Паниным.

Екатерина не довольствовалась провозглашением прав нейтральной торговли и включением этих норм в ряд отдельных договоров; она желала утвердить их в коллективном договоре, как общепризнанные нормы международного права. Она намечала для этой цели предстоявшие мирные переговоры между Англией, Францией и Испанией, в которых и сама рассчитывала принять участие в качестве посредника вместе с австрийским императором. Уже в сепаратных договорах подчеркивалось, что провозглашенные нормы должны стать постоянным законом; "чтоб все морские державы приняли и признали вышеупомянутые начала как основание всеобщей теории о правах нейтральных держав во всех могущих случиться в будущем морских войнах"*(481).

Идея создания "всеобщего морского кодекса" очень увлекла Екатерину. Она старается побудить к этому императора Иосифа II. Чтобы помочь ему, она велела составить сравнительную таблицу распоряжений, изданных отдельными государствами относительно нейтральной торговли; 10/21 марта 1782 г. работа эта была вручена австрийскому послу в Петербурге графу Кобенцлу. В Вене, действительно, выработан был соответственный проект международного кодекса законов о нейтралитете, который Кобенцл передал 11/22 июня 1782 г. вице-канцлеру, а император Иосиф II рекомендовал Екатерине в качестве подготовительной работы для будущего морского кодекса*(482). На этом дело остановилось, и мысль Екатерины оказалась осуществленной, и то лишь частично, только в 1856 г. в Парижской декларации 4/16 апреля.

Одна Англия упорно противилась признанию начал, провозглашенных актом вооруженного нейтралитета. Против них высказался известный английский юрист лорд Кэмбден. Русская императрица намерена, заметил он, "диктовать всем европейским морским державам свои законы и низвергнуть основные принципы международного права, которое никогда не предписывало уважать неприятельский груз под нейтральным флагом"*(483). Все попытки Екатерины II при переговорах с английским правительством о заключении торгового договора убедить его признать начала вооруженного нейтралитета разбились об упорство английских государственных деятелей. "Правила вооруженного нейтралитета, - сказал нашему послу в Лондоне С.Р. Воронцову сторонник признания их, известный лидер либеральной партии в английском парламенте Фокс, - поссорили нас, так что не один двор, а вся английская нация с прискорбием чувствовала сию обиду"*(484). "Министерство, оппозиция, все морские офицеры, - сообщал из Лондона Воронцов, - одним словом, вся сия земля попрекает за сие Россию и без совершенной злобы и невероятного негодования не говорит о сем деле"*(485).

Во время войны с революционной Францией, в 1703 г., Екатерина II сама отступила от провозглашенных ею начал нейтралитета, считая их неприменимыми к "французам, в буйстве пребывающим"*(486). Эти начала получили новое признание только при Павле I, в Договоре второго вооруженного нейтралитета 1800 г., но он оказался недолговечным: Петербургская конвенция 5/17 июня 1801 г. между Россией и Англией значительно изменила их. Большую роль в этом отношении сыграл наш посол в Лондоне, гр. С.Р. Воронцов, решительный противник "пресловутого нейтралитета", как он назвал декларацию Екатерины. Он считал декларацию вредной для интересов России и мешающей естественному союзу России с Англией. Мысли свои он развил в присланной им в Петербург в апреле 1801 г. "Записке о вооруженном нейтралитете покойной Императрицы и о морской конвенции ея сына Императора Павла I"*(487).

 


<