_ 10. Отдельные вопросы международного права по официальным : Материалы к истории литературы международного права в России (1647-1917) – В.Э. Грабарь : Книги по праву, правоведение

_ 10. Отдельные вопросы международного права по официальным

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 
РЕКЛАМА
<

материалам

 

Дипломатов этого периода занимали те же вопросы международного права, с которыми пришлось иметь дело дипломатам Петровского времени: императорский титул, посольское право и посольский церемониал, восточный вопрос и полемика с иностранной прессой.

 

1. Императорский титул

 

В инструкции, составленной Остерманом для Кантемира, отправлявшегося посланником в Англию в 1731 г., в п.10 наказывалось: "Титулатура до ныне от Англии в своих к ея императорскому величеству грамотах по старинному употребляется со вмещением царского титула и не в такой форме, как оной по заключенном славном Нистатском мире везде принят и: от разных яко Швеции, Пруссии, Голандии, Венеции и протчих признан". Кантемир "приличными представлениями домогаться имеет аглинской двор к тому склонить, чтоб оной ея императорскому величеству полный императорский титул: впредь неотменно давал"*(264).

В Англии хотели за признание титула обеспечить себя торговым договором с Россией. Договор был заключен 9 января 1741 г., и в "сепаратном артикуле" титул императора был признан, но, за отсутствием ратификации, в 1742 г. заключен был новый договор, в котором дословно повторен сепаратный артикул. Король, сказано здесь, желая "отличный опыт о своей дружбе и о своем естиме подать", "соизволил на учиненныя ему с Ея (Елизаветы Петровны. - В.Г.) стороны домогательства склониться, и сим сепаратным артикулом Ея достоинство Императрицы признать и потому Ей давать титул Императрицы и Ея Наследникам на Российском Императорском Престоле; однако ж под сею именною кондициею, что: для сего достоинства и сего титула никогда не могут какого-либо прерогатива, ни преимущества, каким бы то образом ни было требовать, и что сне признание не может ни в какое время приключить какой-либо отмены в наблюденном доныне церемонияле в разсуждении ранга Министров и Их помянутых Величеств Императорскаго и Великобританскаго, или каким бы ни есть иным образом, хотя при Их Дворах, или при тех, где бы они надлежаще Министров Своих иметь могли"*(265).

Ревнивее относились к признанию за русскими государями императорского титула во Франции.

В инструкции отправлявшемуся во Францию на конгресс в Суассоне графу Головкину сказано было, что "Его императорское Величество в церемониале излишняго ничего не требует, но, кроме Цесаря Римскаго, никому из коронованных глав первенства уступить не может"*(266). В инструкции Кантемиру при отправлении его в Париж в 1738 г. было вменено в обязанность настаивать на признании Францией императорского титула*(267). Представления его по этому поводу встретили возражения со стороны министра иностранных дел Франции кардинала Флери. На замечание Кантемира, что "царь по русски то же самое, что цезарь по латински, так что здесь дело идет о переводе одной речи", Флери пустился в филологию. "Следует писать, - заявлял он, - Tzar, а тогда производить это слово от цесаря невозможно"*(268). Разговор происходил в 1739 г. Дело сдвинулось с места только в 1743 г.

В своей реляции от 18/29 сентября 1743 г. Кантемир сообщает, что французский король готов признать императорский титул, но "желает, чтоб признание императорского титула учинилось при каком пристойном случае", т.е. при заключении какого-либо договора, а в реляции от 11/22 декабря 1743 г. он доносит о многократном повторении им министерству, что "никакой грамоты королевской без должной титулатуры при российском дворе не примется"*(269). Незадолго до своей смерти, 16/27 февраля 1744 г., Кантемир пишет, что декларация императрицы относительно титулатуры "была столь точна, столь тверда и безотлагательна, что никаким образом не можно было чаять, чтобы министерство здешнее могло себя льстить, что Ваше Императорское Величество оную для здешних прихотей склонились отставить"*(270).

Высылка маркиза Шетарди из России ускорила признание императорского титула со стороны Франции: Людовик XV прислал Елизавете Петровне собственноручное письмо, датированное 1 августа 1744 г., в котором он называет ее императрицей.

Со стороны Австрии признание за русскими государями императорского титула последовало в 1742 году под условием выдачи "реверса". Он был выдан 8 июля 1742 г. "Сим декларуется, - сказано в реверсе, - что через оное (признание. - В.Г.): признаный и твердо постановленный Императорский титул во употребляемом между обоими Величествами и их Государствах церемониале и установленном равенстве ни какими образы и меры отмены чинено и ниже в том какой преференции требовано быть имеет"*(271).

Однако в рескрипте Кантемиру от 7 октября 1742 г. сообщалось к его сведению, что "новый римский цесарь послал нам другую грамоту, в которой хотя титул величества внесен, но упущение в императорской титулатуре осталось, и потому и эту грамоту мы не могли принять: мы не намерены принимать никакой грамоты, пока не будет соблюдена титулатура"*(272). Окончательно императорский титул со стороны Австрии был признан в 1745 г. Этого добился у Франца I представитель России в Вене Кайзерлинг.

Императорский титул был признан за русскими государями также Турцией и Польшей. Признание этого титула Турцией, притом без всяких условий, последовало в артикуле I конвенции, заключенной в Константинополе 26 августа 1741 г. Артикул этот гласит: "Будучи во втором на десять артикуле вечномирного трактата (Белградского 1739 г. - В.Г.) изображено, что о Императорском Титуле будет трактовано, и дружески соглашено. Того ради во укрепление дружбы, ныне постановлено тако: что признавается, и впредь за всегда признаваться будет Титул Императорский Его Величества Всероссийского, и Его Наследников: давая таковые титлы во всяких письмах и во всех других случаях, и повелев оные употреблять от всех своих подданных" (ПСЗ. Т. XI. N 8435). Польша признала этот титул лишь в 1765 г.

 

2. Посольское право и посольский церемониал

 

Больше всего внимания обращалось на вопросы посольского права и, в соответствии с требованиями времени, на вопросы придворного посольского церемониала. "Реляции" Кантемира проливают яркий свет на эти вопросы. Особенно поучительны в этом отношении инструкции 27 декабря 1731 г., составленные Остерманом для отправлявшегося к английскому двору Кантемира*(273).

Ранг дипломатического агента часто служил предметом обсуждения и переговоров. Прилагалось старание, чтоб дипломатические агенты - отправляемые в иностранное государство и прибывающие оттуда - были в ином ранге (характере). Назначение дипломатического агента в более высоком ранге было знаком особого расположения к иностранному двору. В верительной грамоте от 17 июля 1733 г., которою Кантемир назначался полномочным министром (до того он был в звании резидента), сказано, что это делается из нежелания "неотменные наши склонности во всяких случаях вяще и вяще засвидетельствовать"*(274). Это соблюдение равенства рангов было предметом постоянных забот дипломатии того времени.

Но больше всего, конечно, обращал на себя внимание вопрос о правах и преимуществах дипломатических агентов, особенно их права на неприкосновенность, которая нарушалась арестом и высылкой. Много пищи в этом отношении дало нашумевшее дело о высылке из России 6/17 июня 1744 г. представителя Франции маркиза де ла Шетарди. Высылка эта, на которой перед Елизаветой Петровной настоял тогдашний вице-канцлер Бестужев-Рюмин, требовала оправдания перед общественным мнением и перед иностранными правительствами. Составленный им оправдательный документ ("Декларация") представляет целый трактат об иммунитете дипломатических представителей*(275). На нем необходимо остановиться.

"Министр иностранный, - читаем в этом документе, - есть яко представитель и дозволенный надзиратель поступков другаго Двора, для уведомления и предостережения своего Государя о том, что тот Двор чинить или предприять вознамеревается; одним словом, министра никак лучше сравнять нельзя, как с дозволенным у себя шпионом, который, без публичного характера, когда где поймается, всякому наипоследнейшему наказанию подвержен". Иностранного министра от этой участи спасает его "публичный характер", делая его неприкосновенным, пока он, пользуясь своими привилегиями, не выходит за известные пределы.

"Гистория светская", продолжает Бестужев, "наполнена примерами, коль далеко всякаго министра такая пред прочими привилегия распространяется, и каким образом, в случае выступления из тех пределов, послы и каждаго характера министры арестованы и в скорости из государств высыланы бывали, не упоминая уже о тех самодревних временах, в коих обиженные стороны, несмотря на святость персоны к ним присланых министров, сами сатисфакцию по их преступлению бирали".

По мнению Бестужева, министр выходит за указанные пределы, когда ему могут быть поставлены в вину главным образом следующие действия: 1) "поношение освященных государственных персон, качеств или склонностей их и прочая"; 2) "всякое народное противу государя возмущение, подкупление чутких подданных и заведение тем себе партии и следственно опровержение ему противной, яко такия перемены единственно в государевой воле состоять имеют"; 3) "посылка о состоянии того государства, в котором он резидирует, ко двору своему ругательных и предосудительных реляций". "По второму из сих пунктов", говорит Бестужев, "не точию самодержавными государями, но и республиками, в конце минувшего века Гишпанский из Венеции посол в 24 часа за возмущение; в Польше во время выбора в короли Августа Втораго, за подкупление и заведение партии Французский посол - высланы; а на памяти всех нынешнии в Швеции первый министр граф Гилленбург, будучи тогда министром в Лондоне, а во время регенства Дюка д'Орлеана Гишпанский посол принц Целамар в Париже и с письмами у них бывшими - заарестованы и из государств высланы ж".

"По третьему, во Всероссийской империи, под государствованием высокоблаженныя памяти государя Петра Великаго, в 1719-м году, по его Величества указу, за ругательныя реляции (коим оригинально на почте несколько одержано) у Голландскаго резидента де Бие все письма, чрез одного секретаря Коллегии иностранных дел с несколькими гранадеры (он резидент будучи в то время призван в Конференцию), взяты ему при выходе из оной Конференции домовый арест сказан, вскоре выслан и жалоба на него Генеральным Статам принесена".

"Право и преимущество каждого министра совершенно не начинается прежде принятия тем двором, к которому он прислан, верющеи об нем грамоты; а до того, хотя многия отличности и отмены, яко знаемой вперед быть персоне, государя своего репрезентующей, показываются, и с ним, как с просто путешествующим иностранцем, поступлено быть не может, однако оных прав и преимуществ себе испрашивать министру не токмо нельзя, но пределы его должности еще наивящие само собою, по без характерству его, умаляются и сокращаются так, что проступки такого века еще меньше везде простительны и терпятся".

"Находящийся ныне здесь войск французских бригадир Шетарди, противу всех трех вышеоглавленных пунктов, как-то разобранныя с цыфири его письма значат (кроме народнаго возмущения), так погрешил, что подлинно, без всякаго налегания и противу его пристрастия, он наивняйшему обругания сам себя подвергнул и достоин: и разсужднии не толико тои высочайшей милости, которую Ея Императорское Величество в прежнюю бытность к нему показывать изволила, но наипаче и той, с каковою он ныне, будучи безхарактерным и простым человеком, принят; почему ежелиб в нем, Шетардии хотя малая благодарность и чиста совесть была, не должен ли бы он опомниться и почувствовать, о какой Великой Монархине он толь дерзостно и нигде в свете непозволительно ко Двору своему пишет"?

Немалая опасность грозила "от подкупления французского разных придворных и духовенства персон", "и следовательно излишне доказывать, сколь по таким непозволительным каверзным проискам корень того зла пресечь и онаго избавиться нужно. К чему, хотя так безответственно перед Богом, как беззазорно перед всем светом, довольно таких резонов в руках имеется, кои не инако, за суще-справедливые и законные от каждаго, кто бы ни сведал об оных, неспоримо признаны быть имеют; однако видится неприлично с подробностями все его Шетардиевы о Величестве дерзостныя поношения в свет пускать, яко и без того, закуплением людей и старанием его о заведении партий для низвержения министерства, со излишеством доказательств останется".

Автор предлагает 1) отправить курьера в Париж к Гроссу с предписанием сообщить французскому министерству о поведении Шетарди; о его письмах во Франции знают по оригиналам; сообщить также о принятых мерах; 2) копию письма к Гроссу отправить ко всем дипломатическим представителям России - "пристойно объявить о причине высылки его Шетардиевой"; 3) через три дня отправить к Шетарди двух лиц с предписанием покинуть столицу в 24 часа.

Из других инцидентов, имеющих отношение к нарушению посольской неприкосновенности, можно указать на инцидент с посланником венгерской королевы Марии Терезии, маркизом де Ботта д'Адорно. Маркиз де Ботта "принимал большое участие" в заговоре, сообщали Кантемиру из Петербурга в рескрипте от 3 сентября 1743 г.; "этим он оскорбил не только нас, но и свою королеву, и мы уверены, что она не оставит его без наказания и даст нам сатисфакцию", - добавляет рескрипт*(276). В Австрии с ответом медлили. "Доселе мы не получали удовольственнаго ответа от венгерской королевы на счет Ботта:", - сообщали Кантемиру в рескрипте от 8 ноября.

Кантемир в реляции от 4/15 декабря доносит о впечатлении, которое инцидент произвел в Париже: "При министерстве здешнем весьма мало нужды доводить, сколь его (Ботты) маркизовы оправдания слабы и сколь по меньшей мере преждевременны королевы венгерской в его пользу пристрастныя извинения". Сами министры обвиняют его, "и в народе здешнем, как и при чужестранных министрах, изданные от королевы венгерской в газетах рескрипты и оправдания маркиза Ботты весьма противную удачу имеют, чем венский двор ожидал:"*(277). Нуждаясь в помощи Елизаветы против своего врага Фридриха II, Мария Терезия вынуждена была уступить*(278).

Были инциденты, касающиеся свиты дипломатических агентов. Один из них произошел в Англии, другой - во Франции. Потерпевшими в том и в другом случае оказались служители А.Д. Кантемира.

В Лондоне 17 февраля 1731 г. арестован был служитель Кантемира англичанин Джон Элтон. Кантемир сделал по этому поводу представление министру Гаррингтону с указанием, что арест произведен "против неприкосновенности и привилегии, которыми, согласно международному праву, должны пользоваться иностранные министры, их служители и все то, что им принадлежит"*(279). Этот инцидент Кантемир подробно описывает в своей реляции от 20 апреля 1733 г. и сообщает, что он письменно требовал освободить Элтона и "сатисфакцию мне дать в том, что человек мой арестован с моим пашпортом противу прав народных". Элтон был освобожден, но "сатисфакцию" получить было невозможно, ибо в парламентском акте сказано, что "чужестранным министрам сатисфакции требовать нельзя, если арестованный их человек не записан в росписи, которую тем актом обязаны подавать в статскую канцелярию", а этого по отношению к Элтону сделано не было*(280).

Другой случай имел место в Париже по поводу ареста служившего у Кантемира "сахарника" Занини. Кантемир подробно рассказывает о нем в своих реляциях от 30 сентября - 11 октября и 3/14 октября 1742 г.*(281)

Переговоры велись и по поводу освобождения дипломатических агентов от таможенных пошлин и других сборов*(282).

Много внимания было обращено на придворный дипломатический церемониал, который сильно интересовал как Анну Ивановну, так и Елизавету Петровну. В своем донесении 15/26 ноября 1731 г. английский агент в России Рондо сообщал, что "нет двора, требующего от представителей иностранной державы больших издержек, чем русский двор, который сам держится с чрезвычайным великолепием и любит, чтоб все окружающие следовали его примеру". Елизавете Петровне хотелось завести версальский придворный церемониал. Кантемиру заказывают его описание. "Хотя, - говорится в рескрипте к нему от 19 декабря 1742 г., - уже присланы вами сюда описания церемониалов тамошняго двора, касательно послов и других чужестранных министров; теперь асе нам желательно иметь такое же описание и прочих при тамошнем дворе обыкновениях и поведениях в публичных торжествах, как коронациях, так и других случаях, и вообще обо всем, что касается тамошняго этикета и церемониала".

8 декабря 1747 г. был отправлен рескрипт всем нашим дипломатическим представителям при иностранных дворах, в котором было сказано: "мы обстоятельно ведать желаем, каким образом при всех дворах с послами и с министрами второго ранга поступают, когда они приезжают ко двору, ведут ли разговоры дипломатические агенты с самим королем, бывают ли при королевском столе за обедом, бывают ли приглашены и в карты играть и танцовать и в прочем какие им отличности в обхождениях при дворе показываются". По этому поводу обширную записку прислал русский дипломатический представитель в Англии, гр. П.Г. Чернышев*(283).

Много церемониальных вопросов возбудил во время своего пребывания в Петербурге французский посол маркиз де ла Шетарди. "Г. Маркиз, - писал о нем Кантемир, - плодовит к вымышлению затруднений"*(284).

 

3. Восточный вопрос

 

Восточный вопрос, вопрос об освобождении балканских славян из-под турецкой власти, продолжал занимать русскую дипломатию. К этому побуждал русское правительство еще Юрий Крижанич, а Петр I начал осуществлять этот план. Движение за освобождение ближних славян не утихло и в описываемом периоде, даже в годы господства иноземцев. В 1736 г. фельдмаршал Миних представил Бирону план изгнания турок из Европы. Все дело должно было завершиться на четвертом году овладением Константинополем. "Ея Величество венчается как греческая императрица", заключает свой план Миних. "Кто спросит тогда, кому подобает императорский титул, тому ли, кто венчан и миропомазан во Франкфурте, или той, кто в Стамбуле", т.е. германскому императору или русской императрице.

План Миниха намерен был осуществить Остерман. Он сначала старался не втягивать Россию в войну с Турцией, как того желали наши дипломатические представители в Константинополе - Бедняков и Неплюев, но затем, когда разразилась война и Миних одерживал победы, Остерман стал склоняться к проекту раздела Турции. В инструкции уполномоченным на конгрессе в Немирове от 14 июня 1737 г. он ставит условием мира уступку России Крыма с выселением из него татар, а в случае сохранения его за Турцией заселение его вместо татар турецкими же подданными, но христианами*(285).

Восшествие на престол Елизаветы Петровны епископ Лев Юрлов и приветствовал, обращаясь к ней с словами: "подобает православные христианы от пленения поганского освободить и Станбул покорити под нозе его, и православные народы соединити во едино стадо"*(286).

 

4. Отношение к иностранной прессе. Опровержения

 

Иностранная пресса продолжала интересовать и тревожить русское правительство.

При всяком удобном случае оно дает своим дипломатическим представителям наказ следить за нею и, как выразился Петр I в указе Ф.П. Веселовскому от 21 марта 1720 г., "ежели какия фальшивыя и предосудительныя ведомости в тамошних местах разглашаются, оныя опровергать". В том же духе действует и гр. Остерман. В наказе отправляющемуся в 1731 г. в Англию резидентом молодому Кантемиру (п.14), составленном самим Остерманом, говорится: "ежелиб от кого к предосуждению ея императорского величества что предвосприято или намерено было о том, как о всем тамо происходящем, не токмо немедленно сюда доносить, но и оное надлежаще препятствовать и предупредить и всякие к тому служащие и потребные способы употреблять крайнейшее свое старание прилагать имеет"*(287). В рескрипте от 17 ноября 1733 г. Кантемиру дается повторный наказ: "Вы имеете предосудительныя статьи прилично предостерегать, и на то смотреть, чтобы оныя немедленно опровержены были, и чтоб газетирам таковыя явныя ложныя ведомости в свои газеты вносить запрещено было, и ежели они на то не посмотрят, чтобы они надлежащим образом штрафованы были"*(288).

Для борьбы с неблагожелательной иностранной прессой было два пути: обращение к правительству или в суд и выступление в той же прессе с опровержениями. В Англии первый из этих способов наталкивался на большие затруднения в виду установившейся там свободы печати. Об этих затруднениях Кантемир сообщал Остерману уже в письме от 9 июня 1732 г. В следующем году, по поводу появившихся в английской печати ложных известий о делах турецких, персидских и польских, Кантемир пишет: "Печатников здешних от того унять никаким образом невозможно, понеже свободное печатание здесь за основание аглицкой вольности почитают и оной привилегиум против самого своего короля и его министров повседневно употребляют, к томуже все здешних газетиеров ведомости списаны с слова от слова с голландских и с парижских, так что они свободно извинить себя могут, если бы можно и суда на них искать"*(289).

Административное и судебное преследование распространителей ложных сведений и авторов оскорбительных отзывов об иностранном правительстве было значительно легче во Франции.

В октябре 1741 г. Кантемир сделал представление французскому министру и его товарищу, что "шведский двор готовит под именем манифеста лист, наполненный всякими мерзкими хулами против России", и просил предупредить обнародование его во Франции, уверенный, "что они будут против такого поступка шведского двора, неприличнаго и необыкновеннаго между христианскими державами". Оба признали, пишет Кантемир, "что действительная между двумя народами война не извиняет грубыя хулы против неприятеля", обещались "дать нужный указ полицмейстеру и заверили его, что "никогда не позволят обнародование никаких пасквинатов", но, добавляет он, "здесь так велико число печатников и книжников, что и самое министерство трудно может добраться, где печатается какая книга"*(290).

Если административное или судебное воздействие оказывалось невозможным или не приводило к цели, то оставался только второй способ борьбы с иностранной прессой - борьба тем же печатным словом. Ее и требуют от Кантемира. Кантемиру не раз приходилось писать подобные опровержения, о чем он каждый раз извещал свое правительство. Об одном из таких своих выступлений Кантемир сообщает в реляции от 28 августа 1733 г.*(291)

Особенно затруднительна была борьба с иностранной печатью, когда в ней появлялись не просто ложные факты или ложное освещение тех или иных событий, а книги или брошюры памфлетного содержания, направленные против России или против русского правительства. Устранить эти нападки простым опровержением было невозможно. На памфлет надо было отвечать литературным произведением, но для этого надо было иметь в своем распоряжении хорошие литературные силы.

Интересный случай произошел в связи с изданием в Париже в 1735 г. анонимного трактата под заглавием "Lettres Moscovites" ("Московские письма"). Представитель России в Лондоне А.Д. Кантемир немедленно сообщил графу Остерману о выходе этой книги. "Насколько я не видел изданных до сих пор сатир и либелльов, сия, - пишет Кантемир, - с крайнейшею безпостыдностию и продерзостию порекает двор, министров и весь народ российский", "наипаче, - прибавляет он, - вашего сиятельства и других господ чужестранных в российской службе касается, которых сам автор неслыханными порекает бранми". "Авторово имя утаено", пишет Кантемир, но по имеющимся в книге указаниям в Петербурге легко могут догадаться, кто автор книги. Догадаться нетрудно было самому Остерману, ибо в книге описан допрос, учиненный автору в Коллегии иностранных дел кн. Черкасским и Остерманом. Автором оказался авантюрист - итальянец, по имени Локателли.

Понятна тревога Остермана, когда из донесения Кантемира он узнал, что книга переводится на английский язык. Он предписал Кантемиру "всякое возможное старание прилагать", чтоб не допустить выхода в свет этого перевода. Но исполнить предписания Остермана было делом нелегким. Кантемир обращался к английскому правительству, но не был уверен в успехе, "понеже, - пишет он, - вольность здешняго народа так далеко простирается, что против своего собственнаго государя без всякой опасности повсядневно печатают. И подлинно агличане свободное печатание почитают за фундамент своей вольности, а потому никакого акту парламентскаго до сех пор сочинить было не можно противу издателей сатир и либелльов, когда в них имянно персоны не упоминаются"*(292).

Кантемир сообщает со слов местных юристов, что преследовать автора "амуром в Англии невозможно", так как "вины в другом государстве учиненныя здесь наказывать не можно, понеже и самым убийцам всякое государство защитою обыкло быть, когда к нему прибегают из места, где убийство учинили, и кроме того вольность здешняго народа, который на всякий день в безстыдных пасквинатах против самаго короля и министров показывается, так велика, что никогда чрез суд в подобных делах сатисфакцию получить не можно"*(293).

Кантемир предложил императрице еще одно средство, - "чтобы своевольным судом чрез тайно посланных гораздо побить:" автора книги, и выразил готовность: "буде ваше имп. велич. тот способ опробовать изволит, то я оный в действо произведу"*(294). Этот способ одобрен не был.

Оставался единственный выход - выступить с возражениями. Решено было писать опровержение, ибо в начале 1736 г. в Лондоне появился английский перевод книги Локателли. Придумана была форма писем. Опровержение это появилось на немецком языке: "Die so genannten Moskovitischen Brieffe oder die wider so loebliche russische Nation von einem aus der and ern Welt zuruck gekommenen Italiener ausgesprengte abendtheurliche Verlaumderungen und Tausend Lugen aus dem franzosischen ubersetzt: von einem Teutschen". Frankfurt und Leipzig, 1738*(295). Оно принадлежит Генриху Гроссу.

Дипломатии пришлось выступать и с оправданиями действий русских государственных органов.

Приходилось оправдывать вмешательство во внутренние дела Польши. Писались "манифесты": "о справедливых нас к тому обязующих причинах: чрез толь многия публичные манифесты всему свету объявлено". А.Д. Кантемиру предписывается представить английским министрам, "что мы права, вольности и конституции Речи Посполитой по толь многим формальным трактатам защищать, и следовательно такожде его величества короля Августа Третьяго, яко законно избраннаго короля, на престоле содержать должны и от того отступить не можем, что справедливость тех поступок от всего резонабельнаго света: признана"*(296). Русское правительство заявило, что войска вступили в Польшу по приглашению "утесненных и в помощи необходимую нужду имеющих польских магнатов и шляхетства"*(297).

Шведский посол в Париже граф Тессин распространял слухи, позорящие русскую армию. Об этом кардинал Флери сообщил Кантемиру, выразив удивление, что русские войска "жгут деревни и рубят людей без разбора пола и возраста"*(298). В реляции своей в октябре 1741 г. Кантемир сообщает о необходимости опровержения "безстыдных лжей шведских министров", которые напечатаны в "Амстердамской Газете" и "к которым присовокупляют нарекание на ваше войско, что при взятии города (Вильманстранда. - В.Г.) безчеловечно сожгло всех больных и пленных, запертых в домах"*(299). В рескрипте Кантемиру от 27 октября опровергаются эти факты. В свою очередь, рескрипт обвиняет в нарушении норм права войны шведов и объясняет эксцессы с русской стороны ответом на эти нарушения: ": когда по разбитии неприятельского войска, - сказано в рескрипте, - генерал-фальдмаршал велел по воинскому обычаю предложить чрез барабанщика капитуляцию неприятельской крепости, то Шведы не слыханным образом убили этого барабанщика и не довольствуясь этим, показывали потом белое знамя будто для сдачи, а когда с нашей стороны тревога перестала, то не только стали еще сильнее стрелять, но и две мины зажгли; поэтому-то солдаты наши так осерчали"*(300).

В беседе с кардиналом Флери о занятии Финляндии русскими войсками Кантемир сказал ему, что, ввиду того, что Швеция несправедливо объявила России войну и сама оставила Финляндию в русских руках, Россия имеет неоспоримое право управлять ею, назначив туда своего губернатора*(301); он же оправдывал перед кардиналом поведение десяти финских полков, которые, принося после капитуляции присягу Елизавете Петровне, "не последовали за прочим войском", так как они, принадлежа к завоеванной уже провинции, "исполнили долг добрых подданных"*(302).

Нарушение русской стороной условий капитуляции французских войск при взятии города Данцига в 1734 г. оправдывалось как акт репрессалии в ответ на захват Францией русских судов*(303).

Много неприятностей доставило нашей дипломатии нашумевшее дело об убийстве шведского дипломата, майора Синклера летом 1739 г. в Силезии, при возвращении из Турции в Швецию. В августе 1739 г. в журнале "Mercure Politique" было помещено подробное описание убийства, причем было указано на причастность к этому делу фельдмаршала Миниха и посланника Кайзерлинга. Пришлось писать опровержения и оправдываться. О напечатании опровержения во французской печати хлопочет в Париже Кантемир, но ему в этом отказано, а шведский посол в Париже граф Тессин прямо заявляет, что "убийство Синклерово весь свет знает кому должно причесть". Остерман пустил в ход версию, что дело это - французская интрига с целью возбудить против России общественное мнение*(304).

 


<