Недостатки экономической теории как претендента на роль универсальной науки

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 

Итак, я не собираюсь строить свою критику экономической тео­рии на ее недостатках с точки зрения системного анализа. Пусть эти недостатки лишают экономику способности предсказывать, ко­торую ей очень хотелось бы иметь, но они отнюдь не отменяют ее достижений в анализе свойств экономической системы — достиже­нии которые еще раз повторяю не могли бы быть получены из социологии или политологии.

Мое сдержанное отношение связано, скорее, с другим ее слабым местом которое, как я уже говорил заключается в той трактовке социального порядка рыночного общества. Под социальным поряд­ком я понимаю любое социальное целое — племя общину нацию социально-экономическую формацию, — определяющим признаком которой является обслуживание и поддержка интересов некоторой входящей в него группы людей или класса. Эти интересы могут быть самыми разными — от соблюдения давних традиций и сохра­нения династии до накопления капитала или реализации каких-то иных целей, доминирующая группа или класс также могут быть самыми разными — это могут быть все взрослые мужчины, входя­щие в племя, члены королевской семьи, представители класса собст­венников или политической элиты. Каждая цель такой группы или класса, в свою очередь подразумевает существование различных обеспечивающих институтов — будь то градация социальных преро­гатив, характерная для наследственных монархий, или фирмы и другие специфические институты характерные для социальных порядков, ориентированных на капитал.

Капитализм, разумеется, является представителем порядка по­следнего типа, чьи сложные характеристики мы не имеем возмож­ности подробно здесь обсуждать.* Для целей настоящего исследова­ния важно то, что капитализм как бы сильно он ни отличался от докапиталистических формаций в одних аспектах, в других очень на них похож. Та точка зрения, которая отделяет капитализм от предшествующих ему социальных формаций, сосредоточивается на доминирующей роли рыночных отношений. Другая, которая связы­вает капитализм с предшествующими обществами, позволяет загля­нуть "дальше" и "глубже" рынка и обнаружить социальные и полити­ческие командные структуры, роль которых рынок игнорирует или маскирует.

Именно эта двойственность точек зрения и объясняет мою нере­шительность в вопросе о том, имеем ли мы право утверждать, что в условиях капитализма экономической теории наконец удается за­нять подобающее ей главенствующее положение. Я уже говорил о том, что капитализм невозможно понять, не используя специальные аналитические возможности этой науки. С другой стороны, эти же самые аналитические возможности скрывают самое примечательное в капитализме, а именно то, что это единственная социальная формация, способная замаскировать (даже от тех, кто пользуется ее плодами) тот способ, которым присущая ему "система" обеспече­ния служит интересам социального порядка, подсистемой которого он является. Действительно, несомненная важность рыночного меха­низма заслоняет собой тот факт, что социальным укладом является именно капитализм, а не сам по себе рыночный механизм. Элемен­ты рынка — люди, оптимизирующие свои доходы, конкурентная среда, юридическая база контрактных отношений и прочее — жиз­ненно важны для исторической миссии капитализма — миссии на­копления, но сама по себе эта миссия не вытекает из этих рыночных элементов. Она вытекает из древних как мир человеческих интере­сов — стремление занять подобающее место в иерархии, жажды власти, господства славы борьбы за престиж,— о которых рыноч­ная система ничего не может нам поведать. Неудивительно, что на­учная школа, рассматривающая экономическую систему в отрыве от этих мотивов, возводит теорию выбора на командную высоту и провозглашает стремление к общему равновесию имманентной ее тенденцией (подробнее см. Heilbroner, 1985. Ch. 2).

Экономическая наука, таким образом, принимает экономическую систему за живую модель капитализма, среди категорий и концепций которой есть всё необходимое для его понимания. Именно здесь экономика обнаруживает свою фатальную немощь в качестве пре­тендента на универсальную науку и своё мошенничество в качестве имперской доктрины.

Прежде всего этот обман заключается в том, что экономика пред­ставляется нейтральной наукой, а не системой объяснения капита­лизма, несущей в себе идеологический заряд. Это проявляется во многих отношениях. Например, такой важнейший термин, как "эф­фективность", выдаётся за квазиинженерный критерий, хотя на самом деле негласное его назначение заключается в максимизации выпуска продукции с целью получения прибыли, а это уже не чисто инженерная задача. Подобная "невидимая" социополитическая на­грузка лежит и на других экономических терминах, включая и само слово "производство", которое учитывается в национальных счетах лишь постольку, поскольку находит своё конечное воплощение в товарах, а не в потребительных стоимостях. Подобным же образом в качестве фундаментальной ячейки экономической системы рассмат­ривается рациональный индивид, максимизирующий свою выгоду: Экономическая система, таким образом, мыслится как общество от­шельников, а не как упорядоченная структура групп и классов.

Такое сокрытие социального порядка становится особенно оче­видным, если мы рассмотрим способ, которым экономика объясняет функциональное распределение доходов. Маркс саркастически пи­сал о г-не Капитале и г-же Земле, каждый из которых имеет право на вознаграждение за свой вклад в общественный продукт, однако современная экономическая наука позабыла, что этот фетишизм был разоблачён Марксом. Ещё более характерно то, что экономика не только не объясняет, но и не проявляет интереса к тому любопыт­ному обстоятельству, что выплачиваемое в виде чистой прибыли вознаграждение, которое получают только собственники капитала, дает им лишь "остаточное" право на произведенный продукт, после того как все факторы, в том числе и капитал, свою долю уже полу­чили. Поскольку экономическая наука вновь и вновь доказывает, что рыночная система имеет тенденцию к устранению подобных "ос­татков", которые являются всего лишь преходящими издержками развития системы, только социолог или политолог сможет объяс­нить, почему собственники капитала с таким пылом защищают эти свои сомнительные права. Каким образом рынок поддерживает клас­совую структуру капитализма — это вопрос, на который экономика не знает ответа, вопрос, о существовании которого она в определён­ном смысле даже не подозревает.

Наконец, современная экономика, с её "зацикленностью" на сис­темных свойствах капитализма, может предложить лишь узкую, статичную оценку его исторического места и перспектив развития. В одной из своих работ я писал по этому поводу следующее: "С позиций формалиста... капитализм представляется лишь "системой" строго определённых, опосредованных рынком отношений, а не не­прерывно эволюционирующим общественным порядком, который не только включает в себя эти отношения, но наравне и одновременно с этим воплощает и мир государства, и мир индивидуума, культу­ру, пронизанную рационально-буржуазным образом мышления, ин­дустриальную цивилизацию, подчиняющуюся технократическим принципам, а также основные системы взглядов и связанные с ними типы поведения" (Heilbroner, 1990. Р. 1107).

Я не вижу нужды останавливаться на этом подробнее. Вклад современной экономической науки в расширение наших знаний о социальных процессах не просто разочаровывает, он откровенно ску­ден по сравнению с тем, что было сделано Адамом Смитом, Джоном Стюартом Миллем, Карлом Марксом, Торнстейном Вебленом, Аль­фредом Маршаллом, Джоном Мейнардом Кейнсом или Йозефом Шумпетером. Если судить о современной экономической теории по её философскому и историческому содержанию, то мы будем вынуж­дены определить ей место в надире, а не в зените её истории.

Но если экономическая наука настолько уязвима, почему же она пользуется таким престижем? К сожалению, не исключено, что при­чина этого заключается именно в том, что в своей современной фор­ме она неисторична, асоциальна и аполитична. Демонстрирующие олимпийское спокойствие теории выгодны в условиях любого соци­ального порядка, но теория, которая сторонится политики и социоло­гии, может рассчитывать на особую благосклонность в рамках того общественного порядка, который гордится своим тесным родством с естественными науками. Природа самой этой привлекательности есть функция экономической науки, которой мы до сих пор не касались. Речь идет о ее идеологической функции — не узкой апологетике, сознательно служащей лишь собственным интересам, но мировоз­зренческой системе из числа тех, что сопровождают и поддержива­ют все социальные порядки. Назначение подобных идеологических систем заключается в том, чтобы обеспечить моральную уверен­ность, которая есть необходимая предпосылка политического и соци­ального душевного покоя как для господствующих, так и для подчи­нённых элементов любого социального порядка. Несомненно, что этот душевный покой всегда имеет лёгкий оттенок сомнения или при­вкус лицемерия, но, в конце концов, социальные порядки всех уров­ней нуждаются в некотором своде знаний и убеждений, которые можно было бы при случае пустить в ход. В первобытных обще­ствах были свои мифы или толкования природы в командных сис­темах— свое священное писание. Для капитализма эту функцию выполняет экономическая наука, и хотя это не единственная ее за­дача, но и выполняет она ее отнюдь не тривиальным образом (Heilbroner, 1989. Ch. 8).

Я затронул этот последний вопрос вовсе не для того, чтобы в заключение потребовать, чтобы экономика отказалась от этой своей идеологической роли. Экономика не может избежать этой роли в социальном порядке, система координации которого выходит за рамки социального и политического воображения. Достойная реакция эко­номической науки должна заключаться не в том, чтобы отрицать свою вину, но чтобы признать взаимопереплетенность социальной системы и социального порядка, которая является уникальным ис­торическим свойством капитализма, а также признать неизбежность искажений, возникающих при любых попытках описать одно в от­рыве от другого. Одним словом, экономическая наука должна осо­знать себя самое не только как аналитическую дисциплину, но и как идеологию. При этом ей придется отречься от своих (в паре с социобиологией) притязаний на главенствующую роль, выдвигае­мых под лозунгом создания "единой социальной науки", и занять более скромное место наравне с политологией и социологией в каче­стве советника законного претендента на этот престол.

Так кто же должен его занять? А никто. Нет никакой универ­сальной науки об обществе. На троне понимания социальных про­цессов восседают люди, наделенные неполными и несовершенными знаниями, теориями, представлениями и опытом, с помощью кото­рых они стремятся свести неразбериху, возникающую при нашей встрече с историей, к удобопонимаемым терминам. Даже если в трудах, рассказывающих об имевших место событиях, и концептуаль­ных работах, с помощью которых мы пытаемся привнести в этот хаос некий порядок, экономической науке принадлежит важная роль, ее слово не является ни решающим, ни окончательным.