Ленин contra Маркс

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 
РЕКЛАМА
<

Напомню некоторые положения классического марксизма.

— Социализм возможен лишь в том случае, если капиталистический способ производства исчерпает возможности самовоспроизводства, если произойдет действительная закупорка путей развития производитель­ных сил, сопровождающаяся резким ухудшением социально-экономи­ческого положения трудящихся масс. В. И. Ленин фактически игнори­ровал этот марксовский тезис. Капиталистические отношения в Рос­сии имели еще большие перспективы, производительные силы едва начали превращаться в комплекс, соответствующий индустриальной цивилизации, а Ленин уже готов был повести страну к "сияющим вер­шинам" будущего строя, при котором, по Марксу, производительные силы должны были продемонстрировать более высокий уровень раз­вития, нежели при капитализме. Увы, в течение всего периода "соци­алистического строительства" Россия так и не преодолела технико-тех­нологического отставания от западного мира.

— Социализм возможен как всемирная система, то есть он может осуществиться только в том случае, если мир капитализма в целом "со­зрел" для социалистических преобразований. Не зря же сам Маркс со­здавал Первый Интернационал. Ленин, человек фанатично преданный идее мировой революции, все же решился начать революционные пре­образования в одной стране в странной уверенности, что "мировой пролетариат" тут же поддержит революционную Россию. Надежды эти оказались тщетными, а трудностей — больше, чем ожидалось.

— Социальная революция пролетариата возможна в достаточно раз­витых социально-экономических организмах, основанных на относитель­но высоком уровне производительных сил. Взгляд В. И. Ленина имеет существенные отличия. Он считал относительно независимой политичес­кую революцию пролетариата, которая, в случае победы, может обес­печить надстроечные условия для социально-экономических преобра­зований Для Маркса важной была мощь рабочего класса, его количе­ственное преобладание в обществе. Для Ленина большее значение име­ла организованность рабочего класса и его способность вести за собой непролетарские слои трудящихся. Отсюда и феномен "пролетарской революции в крестьянской стране".

— Маркс предполагал национализацию крупной капиталистичес­кой собственности, ее огосударствление только как первоначальный акт превращения государственной собственности в общественную. Иначе го­воря, Маркс не отождествлял процесс огосударствления с процессом обобществления, государственную собственность с собственностью общественной. Ленин более грубо подошел к вопросу. Для него госу­дарственная собственность и есть собственность общественная.

— По Марксу, социализм тождественен демократии. Только в по­лемических статьях он пару раз обмолвился по поводу того, что в пе­реходный период от капитализма к социализму государство должно представлять собой диктатуру пролетариата. Ленин ухватился за этот полемический тезис и действительно установил в стране после рево­люции диктаторский режим, отголоски которого мы все чувствуем до сих пор. А что было делать, если власть была у подавляющего меньшин­ства народа? Как иначе удержаться у власти в крестьянской стране?

— По Марксу, во всех экономических мероприятиях всегда надо иметь в виду главнейшие социальные цели: реализацию интересов трудя­щихся, постоянный рост их благосостояния, социальную справедливость в производстве, распределении и потреблении продуктов и достижение на этой основе подлинной экономической свободы личности. Для Ленина, как истинного российского правителя, интересы трудящихся по "ран­жиру" стояли ниже интересов государства — того государства, кото­рым он сам же и руководил.

— Классическому теоретическому марксизму чужд социальный луддизм. В самом деле, если все общественное богатство при капитализме создано руками трудящихся, то, придя к власти, они не могут или не должны разрушать то, что ими же создано. По Марксу, сохранение всего богатства предшествующего развития — одна из позитивных за­дач пролетарской революции*. Но подобно тому, как отдельно взятый наследник не всегда может разумно распорядиться наследуемым иму­ществом, и "новое" общество тоже может растранжирить полученное или отнятое у предшественников богатство.

Разберемся в структуре присвоенного русскими пролетариями (а точнее, большевиками) наследства.

Во-первых, присваиваются все производительные силы старого обще­ства как в материально-веществен­ном, так и в общественном смыслах. В новом обществе функционируют старая рабочая сила, старые средства производства и старые организаци­онно-экономические общественные формы, определяющие степень обобществления, то есть степень разделения труда, его концентрации и централизации**. Присваиваются и такие важнейшие структурные части производительных сил как научно-технические достижения, производ­ственный и организационно-управ­ленческий опыт. К сожалению, на этот счет было много псевдореволю­ционных заблуждений:

 

 

*  Одно из оснований для неприятия капиталистического строя, по Марксу, есть то, что часть производительных сил периодически гибнет в период цикли­ческих кризисов.                                            ** Если среди моих читателей есть преподаватели среднего и старшего поколе­ния, то у них сейчас возникнет ностальгия по старой марксистской лексике.


большевики пытались унаследовать производ­ственно-технический и организаци­онно-управленческий опыт без его субъектных носителей. Но революционеры не смогли обойтись без при­влечения на свою сторону ученых, инженерно-технических кадров, "буржуазных спецов"* производственного управления, банковско-финансовой сферы, торговли (не говоря уже об армии, дипломатии, высшей школе, искусстве). Новый мир оказывается не таким уж и но­вым, если внимательно рассмотреть тот "человеческий материал", из которого он сделан.

Особо бережным должно было быть отношение к унаследованному богатству в связи с тем, что уровень российских производительных сил был невысок, к тому же эти силы были затронуты военными разру­шениями. Революция осуществилась в условиях общенационального кризиса, то есть в такой момент, когда производительные силы или стагнируют или разрушаются. К тому же и старые собственники средств производства по определению не могли быть столь благора­зумны для того, чтобы лишиться своих богатств и власти без сопро­тивления. Издержки революционного насилия оказались значительны­ми.

Исходя из собственных классовых позиций, В. И. Ленин считал, что только одна структурная часть производительных сил достойна вни­мания Советской власти — рабочая сила наемных работников. В марксистской концепции рабочие — главная производительная сила, и ради их сохранения большевистская власть позволяла себе экстраор­динарные меры типа "военного коммунизма". Когда в 1919 году К. Ка­утский и русские социал-демократы (меньшевики) развили всеевропейскую кампанию против политики продразверстки, В. И. Ленин применил такой аргумент в ее защиту: "Экономист Каутский забыл, что когда страна разорена войной и доведена до края гибели, то глав­ным, основным, коренным "экономическим условием" является "спа­сение рабочего"**. Только если рабочий класс будет спасен от голод­ной смерти, можно будет восстановить разрушенное хозяйство. Ленин считал "бессовестной политической демагогией" разговоры о равен­стве трудящихся вообще, если 60 крестьян имеют излишки продоволь­ствия, а 10 рабочих голодают. Тут надо говорить о "безусловной обя­занности 60-ти крестьян подчиниться решению рабочих и дать им, хотя бы даже в ссуду дать, излишки хлеба"***. Легко увидеть, что в дан­ном случае, выступая против "демагогии", Ленин сам демагогично го­ворил о "ссуде". Впрочем, невозвраты долгов — норма для России еще с давних дореволюционных времен****.

Во-вторых, новая власть наследует определенные производственные отношения, возникшие совсем недавно в старой социально-экономи­ческой системе. Сам К. Маркс под материальными предпосылками соци­ализма понимал не только производительные силы, но и весь способ производства, то есть производительные силы в определенной обще­ственной форме. К. Маркс писал, что "если бы в этом обществе, как оно есть, не имелись налицо в скрытом виде материальные условия производства и соответствующие им отношения общения, необходи­мые для бесклассового общества, то все попытки взрыва были бы дон­кихотством"*****. Обратим внимание на то, что здесь речь идет не только о материальных условиях, но и об отношениях общения.

Строго говоря, в момент совершения политической революции пролетариат наследует всю систему производственных отношений пре­дыдущего общества (назовем его капиталистическим, хотя для России, как мы выяснили, это неточно). Но с первого дня своего существова­ния как господствующего класса пролетариат начинает сознательную инвентаризацию этого наследства. Прежде всего уничтожается соци­альная основа отношений эксплуатации, которой (в концепции соци­алистов) является частная собственность крупного капитала на важ­нейшие средства производства. Но сокрушая крупную частную соб­ственность, пролетариат не должен уничтожать всю систему производ­ственных отношений. Посмотрим, что по этому поводу говорил сам В. И. Ленин: "Отличие социалистической революции от буржуазной состоит именно в том, что во втором случае есть готовые формы капиталистических отношений, а Советская власть — пролетарская — этих готовых отношений не получает, если не брать самых развитых форм капитализма, которые, в сущности, охватили небольшие вер­хушки промышленности и совсем мало еще затронули земледелие"*. Вчитаемся внимательно и увидим, что когда Ленин выступает с тео­ретических позиций, он признает, что в "небольших верхушках про­мышленности" и даже кое-где в земледелии все-таки появляются "го­товые формы" каких-то отношений, которые уже во всяком случае не капиталистические. По Марксу, сама задача социалистического пере­устройства общества возникает потому, что уже в условиях капитализ­ма можно наблюдать прообразы будущих отношений. Ведь "человече­ство ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может раз­решить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее ре­шения уже имеются налицо, или, по крайней мере, находятся в про­цессе становления"**.

И марксистам, и критикам Маркса (разумеется, тем, кто его чи­тал) хорошо известно, что он, исследуя капитализм совершенной кон­куренции в период, когда буржуазному сознанию ничто не предвеща­ло грядущих неприятностей для системы, увидел в многообразных от­ношениях капиталистического базиса такие "мины", которые показа­ли изначально конфликтное состояние способа производства. Что это за "мины", что это за переходные отношения и соответствующие им институты, которые несут в себе семена будущего строя и которые пролетарская власть не только не должна разрушать, а, напротив,— пестовать, растить и преобразовывать в нужном для себя направлении?

— Прежде всего, Маркс обращает внимание на ссудный капитал и кредитные институты, банки. Он прямо называет кредитную систему "переходной формой к новому способу производства"***, поскольку ссудный капиталист распоряжается общественным, а не собственным капиталом. Тем более не является собственником ссудного капитала лицо, использующее его. Частный характер капитала, таким образом, "снимается" уже при капитализме, что может стать причиной прогно­за его, капитала, уничтожения. Маркс весьма оптимистичен по пово­ду поведения будущих пролетарских вождей и считает, что "кредитная система послужит мощным рычагом во время перехода от капиталис­тического способа производства к способу производства ассоцииро­ванного труда", ведь в банковской системе дана "форма обществен­ного счетоводства и распределения средств производства в обществен­ном масштабе, но только форма"****. Маркс предполагал возможность и необходимость национализации банков, но он нигде не писал о возможно­сти национализации вкладов. Констатируем в этом месте, оставив пока в стороне выяснение причин, что люди, называвшие себя марксиста­ми, придя к власти, не стали прислушиваться к мнению учителя. В со­ветские времена кредитная система выродилась в конечном счете в го­сударственный орган по эмиссии и распределению денежных знаков, зачастую не подкрепленных товарными потоками. В других "коммунис­тических" странах дело доходило до физического уничтожения денег и банков. Ни в одном тексте Маркса нельзя найти рекомендаций по­добного рода действий.

— Далее Маркс обращает внимание на акционерный капитал и ак­ционерные общества. Он считает, что "акционерные общества — пере­ходный пункт к превращению всех функций в процессе воспроизвод­ства, до сих пор еще связанных с собственностью на капитал, просто в функции ассоциированных производителей, в общественные функции"*. В акционерной форме капитала Маркс чувствовал направление, образ нового общественного устройства, способного существовать и воспроизводиться без частной капиталистической собственности. Как в нашей стране коммунисты обошлись с акционерной формой соб­ственности — общеизвестно. Формально и в советское время у нас су­ществовали некие подобия акционерных обществ (например, "Инту­рист"), но никто с конца 20-х годов не видел, не покупал, не прода­вал акции и не рисковал, вкладывая свои деньги в ценные бумаги. (Впрочем, риск был даже при приобретении облигаций государствен­ных займов. Советскому государству ничего не стоило подорвать к себе доверие, заморозив возвращение долга собственному населению. К со­жалению, необязательность остается в крови русских правителей и в период демократического строя.) Если большая часть трудового насе­ления так или иначе, персонально или коллективно, начинает реаль­но участвовать в формировании акционерной собственности, то в об­ществе происходят модификации качественного, содержательного по­рядка: трудящиеся перестают быть людьми, свободными от средств производства**.

— В марксистской теории пролетариат, придя к власти, сознатель­но отбрасывает капиталистическое содержание банков и других кре­дитных институтов, акционерного капитала и даже монополий, но удерживает их переходную социальную форму и постепенно наполняет ее социалистическим содержанием. Процесс этот очень сложный и дли­тельный. Российские революционеры поторопились отбросить полез­ную для социализма форму вместе с капиталистическим содержанием. Хотя сам же Ленин (опять-таки в теории) писал, что большевики должны взять этот формальный "аппарат" готовым у капитализма, от­сечь только то, что изуродовано капиталом, демократизировать эти формы*. Ничего подобного на практике не было сделано.

— К. Маркс внимательно рассматривает распространенное в запад­ном мире явление кооперативной собственности. Особенно интересуют Маркса кооперативные фабрики. В них рабочие уже не относятся к средствам производства как к чуждой им силе. Собственность перестает быть чуждой рабочему собственностью. Кооперативная фабрика дает доказательства тому, что общество может обойтись без личности ка­питалиста как функционера производства. В кооперативной фабрике труд по надзору утрачивает свой антагонистический характер, так как управляющий оплачивается рабочими, а не является по отношению к ним представителем "чужого" капитала*. Кооперативная собственность, кажущаяся в условиях капитализма инородным телом, представляет со­бой объект конкурентного давления и современных корпораций. Но живучесть и разумность (в гегелевском смысле) кооперативных пред­приятий оказалась весьма высокой. В наше время в кооперативах за­падных стран состоят миллионы трудящихся**. Кооперативная собствен­ность как нельзя более соответствовала и артельному духу русских тру­дящихся. О. А. Платонов обнаружил, что "в России впервые в мире за­фиксированы факты рабочего самоуправления на предприятиях. Одно из известных, но не самых древних, свидетельств относится к 1803 году, когда на Красносельской бумажной фабрике близ Петербурга ра­бочие заключили с владельцем договор, по которому фабрика в тече­ние долгого срока находилась в управлении самих рабочих"***. Артель­ный подряд цехов или участков — достаточно распространенное явле­ние в России конца XIX века. И вновь мы вынуждены констатировать, что русский пролетариат, получив такое прекрасное наследство, не смог распорядиться им разумно, в соответствии с учением Маркса. Сказывался своеобразный классовый снобизм, требующий отказа от всего "капиталистического". В первые же месяцы существования Со­ветской власти отношения государства и кооперативов резко обостри­лись. Отдельные кооперативы закрывались и национализировались, а между тем местные Советы без старого кооперативного аппарата не могли справиться с распределением даже скудного запаса продуктов. Лишь весной 1918 года отношение к кооперативам было пересмотре но: 10 апреля 1918 года был принят декрет, который означал по су­ществу компромисс с "буржуазными" кооператорами. Осенью 1918 года кооперативы денационализировались и им возвращалось все ра­нее изъятое имущество. Но едва кооперативы стали оправляться, как в марте 1919 года начался процесс жесткой централизации всех коо­перативных организаций и их подчинения государству. Лишь Х съезд партии большевиков в 1921 году восстановил самостоятельность коо­перативов но кооперативный ренессанс в годы нэпа был тоже недо­лог. Коллективизация конца 20-х — начала 30-х годов свела на нет ко­оперативную собственность. Такого рода зигзаги политики в короткий исторический период показывают, что у большевиков долго не было четкой программной направленности по этому вопросу, а политичес­кие решения принимались исключительно из прагматических сиюми­нутных целей.

Мы увидели, таким образом, что марксисты-практики весьма воль­но обходились с учением основателя. Но есть еще один сюжет, кото­рый должен быть освещен для того, чтобы понять: Маркса тоже есть в чем упрекнуть. Есть у Маркса одна идея, применив которую на прак­тике, его российские последователи превратили страну из потенциально богатой в перманентно бедную: это идея о необходимости ликвидации товарно-денежных отношений. Сделаем оговорку: развитие товарно-де­нежных отношений при сохранении нетоварных форм хозяйствования в предшествующие исторические периоды не сделало Россию ни процвета­ющей, ни европейской. Возможно, что именно это обстоятельство при­вело большевиков к мысли, что стоимостные связи и отношения могут быть ликвидированы безболезненно для российской экономики.

Итак, обратимся еще к одному "наследству", которое досталось российскому пролетариату от предыдущего строя, к товарному типу организации общественного производства и соответствующей ему сис­теме товарно-денежных отношений. Отношение большевиков к рыноч­ным категориям — пример метафизических подходов к действительно­сти, несмотря на то, что марксисты всегда кичились своей диалектичностью. Любой марксист знал, что капитализм развился как строй все­обще-товарный, что товар является "экономической клеточкой" бур­жуазного общества. Но, понимая это, марксисты очень часто делали вывод, ложный даже с точки зрения формальной (не говоря уже о диа­лектической) логики: если мы уничтожаем капитализм, значит мы унич­тожаем товар. В результате, вместо того, чтобы взять на вооружение товарно-денежные отношения как форму экономической связи, ты­сячелетиями формировавшуюся в человеческих обществах на разных ступенях развития цивилизации, в России попытались уничтожить эту форму связи до того, как развились другие формы, гипотетически мыслимые в марксистской теории — непосредственно общественные и планомерные. Товарно-денежные отношения отвергались скорее на не­которых этических основаниях как "нечистое" наследие капитализма. В этой точке зрения — очень много непосредственно от К. Маркса, не­истового врага рынка, стоимости и денег. Диалектик Маркс видел, что рынок не только разобщает людей, но и объединяет их*. Но там, где Маркс наблюдал единство и борьбу противоположностей, он всегда боль­ше интересовался борьбой, а не единством. Такого рода "специализация" и породила отрицание стоимостных связей в социалистическом обще­стве. А русские марксисты с удовольствием ухватились за эту мысль. В стране, где рыночные связи никогда не были всеобщими, где и капита­листические отношения были неразвитыми, отрицание товарно-денеж­ных отношений становится понятным и естественным.

Мы не будем сейчас дискутировать по поводу того, возможны ли вообще так называемые "непосредственно общественные" отношения. Нам в данном случае достаточна констатация того, что большевики раз­рушали старые формы до того, как создавали новые. Отсюда — перма­нентная неэффективность советской экономики.