НАРРАТАТОР : ПОСТМОДЕРНИЗМ.Словарь терминов - Ильин И.П. : Книги по праву, правоведение

НАРРАТАТОР

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 
136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 
153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 
РЕКЛАМА
<

 

Франц. narrataire, англ. narratee. Термин &&нарратологии, оз­начающий одну из &&повествовательных инстанций внутритек­стовой коммуникации; разновидность внутреннего адресата, яв­ного или подразумеваемого собеседника, к которому обращена речь рассказчика-нарратора (&&нарратор); слушателя обращен­ного к нему рассказа, воспринимателя информации, сообщаемой повествователем.

Впервые был введен Дж. Принсом в 1971 г. (Prince: 1973b) и получил дальнейшую  разработку в трудах Ж. Женетта (Genette:1983). Ж. Жоста (Jost:1977), Ф.Дюбуа (Dubois.1977), Я. Линтвельта (Lintvelt:198l), С. Чэтмана (Chatman:1978), М.-Л. Рьян (Ryan:198l) и др. Теоретические предпосылки необходи­мости введения этой повествовательной инстанции были детально обоснованы М. М. Бахтиным в 1952-53 гг. в ст. «Проблема ре­чевых жанров» (Бахтин: 1979), где подчеркивалась активная роль «другого», «слушающего» в любом «высказывании», в том числе и в художественном произведении (вторичные речевые жанры). Для Бахтина как убежденного сторонника принципиальной диалогичности литературы роль других, для которых строится высказывание, исключительно велика и заранее во многом предопреде­ляет его форму, наполняя высказывание «диалогическими оберто­нами». Цель введения данной повествовательной инстанции за­ключается в разделении уровней внутритекстовой коммуникации, в точной конкретизации каждого акта коммуникативного (речевого, письменного) общения.

В отличие от Бахтина западные теоретики в основном придер­живаются той точки зрения, что наррататор целиком обусловлен рассказчиком, его способом ведения рассказа, риторическим по­строением повествования и немыслим вне отношения «рассказчик-слушатель», поэтому и степень индивидуальности наррататора предопределяется силой индивидуальности повествователя.

Как и большинство внутритекстовых повествовательных ин­станций, наррататор является переменной и трансформирующейся величиной, способной в зависимости от техники повествования (от первого или третьего лица, сказового, диалогического, эпистоляр­ного, объективно-описательного, лирически-экспрессивного, по­будительно-риторического и т. п.) приобретать различную форму и степень повествовательной активности. Наррататор может пред­стать в виде самостоятельного персонажа, как в случае «рамочного» способа повествования, когда рассказчик, выступая в роли персонажа, сообщает какую-либо историю своему слушате­лю-наррататору, также воплощенному в действующее лицо («Тысяча и одна ночь», где Шахразада рассказывает сказки ка­лифу). При этом он может быть пассивным слушателем, как ха­лиф в «Тысяче и одной ночи», д-р Шпильфогель в «Жалобе Портного» Ф. Рота, или, наоборот, играть важную роль в собы­тиях («Изменение» М. Бютора, «Опасные связи» Ш. де Лакло), или вообще быть лишенным статуса персонажа (молчаливый и безымянный слушатель рассказа Кламанса в «Падении» Камю); таков и читатель, к которому обращается Т. Манн в «Докторе Фаустусе», А. С. Пушкин в «Евгении Онегине». Здесь функция наррататора  практически  трансформируется  в  функцию &&эксплицитного читателя.

Особый вид наррататора возникает при обращении рассказчи­ка к самому себе («Изменение» М. Бютора, «Драма» Ф. Соллерса), порождая форму, часто встречающуюся в дневни­ковых жанрах, драматических монологах, «самооткровениях» внутреннего монолога и т. п. Дж. Принс вводит также понятие наррататора «в нулевой степени», знающего только денотации, но не коннотации слов рассказчика-нарратора, и «несостоятельного читателя», который не понимает целиком и полностью смысл рас­сказа и не разделяет намерения автора; таким образом, речь идет о наррататорах, проявляющих недостаточную коммуникативную компетентность и тем самым вызывающих у реального читателя необходимость иронической корректировки их интерпретации.

Необходимо теоретическое разграничение наррататора и &&имплицитного читателя, наиболее отчетливо проявляющееся в произведениях с явно дидактическим началом, например, в ро­манах просветительского реализма или политических романах. Классическим образцом использования разных типов нарратато­ров может служить роман Чернышевского «Что делать?» с его, на первый   взгляд,   «избыточным»   количеством   адресатов: «проницательный читатель», «читательница», «простой чита­тель», «добрейшая публика», просто «публика», «всякий чита­тель». Такое количество «читателей», выполняющих роль различных наррататоров, четко показывает, где пролегает грань между собеседниками рассказчика и имплицитным читателем, призван­ным определить свою позицию по отношению к взглядам всех наррататоров и синтезировать в единое концептуальное целое внутренний мир романа (его образно-событийную и идеоло­гическую основу).

Наррататор не всегда легко выделяется, как в романе Черны­шевского. Очень часто его присутствие не ощущается явно, он переходит в скрытую, имплицитную форму. С. Чэтман считает, что любой отрывок текста, не представляющий собой диалога или простого пересказа событий, но что-то объясняющий, косвенно апеллирует к адресату и воссоздает инстанцию наррататора, так как любой объясняющий пассаж предполагает и объясняющего, и того, кому объясняют.

Наибольшую сложность представляет проблема выделения наррататора в случае «имперсонального повествования», когда сам рассказчик обладает «нулевой степенью индивидуальности». (Например, при «всезнающем повествовании» от третьего лица классического, романа XIX в. или в «анонимном повествователь­ном голосе» некоторых романов XX в., в частности Г. Джеймса и Э. Хемингуэя, не прибегавших к технике «авторского всеведе­ния»). Подобное повествование с лингвистической точки зрения является актом «имперсонализации», т. е. перевоплощения, по­средством которого реальные речевые субъекты (автор и чита­тель) делегируют ответственность за речевые акты (за их порож­дение и степень адекватности их восприятия) своим заменителям в тексте — &&нарратору и наррататору.

Дальнейшее развитие теории нарратологии привело к после­дующей детализации внутритекстовой коммуникации и выделению в ней двух перспектив: диегезиса (дискурсивного аспекта пове­ствования) и мимесиса (его визуального аспекта, «зрительной информации»). Таким образом, помимо говорящего и слушаю­щего была введена коммуникативная пара «фокализатор» — «имплицитный зритель», ответственный за организацию и восприятие визуальной перспективы художественных произведе­ний.