б) Расхожее понимание времени и восхождение к исходному времени : Основные проблемы феноменологии - Мартин Хайдеггер : Книги по праву, правоведение

б) Расхожее понимание времени и восхождение к исходному времени

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 
РЕКЛАМА
<

Из аристотелевой интерпретации понятия времени выяснилось,

что Аристотель характеризует время исходно как последователь_

ность «теперь»; причем, следует обратить внимание, что «те_

перь» не являются частями, из которых, как из кусков, составле_

но целое времени. Уже сам способ, каким мы перевели — а зна_

чит истолковали — аристотелево определение времени, должен

был дать понять, что Аристотель определяет время как нечто, ис_

числяемое в движении, исходя из времени же, коль скоро дефи_

ниция времени дается по отношению к более раннему и более

позднему. Вместе с тем, мы подчеркивали, что аристотелева де_

финиция времени не заключает в себе никакой тавтологии, но

что Аристотеля принуждает говорить так сама суть дела. Аристо_

телева дефиниция времени вообще никакая не дефиниция в

школьном смысле этого слова. Она характеризует время, опреде_

ляя, каким образом к тому, что мы называем временем, открыва

ется доступ. Она представляет собой дефиницию или характе_

ристику доступа. Вид того, что подлежит дефиниции, задается

единственно возможным способом доступа к нему: исчисляю_

щее восприятие движения как движения есть заодно и воспри_

ятие исчисляемого как времени.

То, что Аристотель представляет как время, соответствует

расхожему донаучному пониманию времени. Время, известное

всем и каждому, указывает в соответствии со своим собственным

феноменологическим содержанием на некое исходное время, на

временность. Но здесь важно вот что: аристотелева дефиниция

времени есть только подступ к его интерпретации. Характерные

свойства времени, понятого расхожим образом, должны дать

себя понять из исходного времени. Если мы ставим перед собой

подобную задачу, то это означает: мы должны разъяснить, в ка_

кой мере «теперь» как «теперь» имеет характер перехода; в какой

мере время как «теперь», «тогда» и «потом» одерживает сущее и

как таковое одержание наличного есть нечто еще более объек_

тивное и еще в большей степени наличное, чем все прочее (внут_

ривременность); в какой мере время есть посуществу нечто ис

числяемое и каким образом ему принадлежит то, что оно всегда

выявлено.

Расхожее понимание времени заявляет о себе явно и ближай_

шим образом в употреблении часов. При этом безразлично, на_

сколько эти часы хитроумно устроены. Мы видели и должны

были убедиться в этом, глядя на употребление часов, что время

встречается нам в исчисляющем слежении_следовании за неко_

торым движением. Что это в точности означает, как это возмож_

но и что отсюда следует для понятия времени, осталось не спро_

шенным. Эту проблему не ставит ни Аристотель, ни последую_

щая интерпретация времени. Что означает: употреблять часы?

Мы разъяснили аристотелеву интерпретацию времени в отно_

шении употребления часов, не истолковав при этом точнее само

употребление часов. Аристотель, со своей стороны, не занимает_

ся интерпретацией употребления часов и ни разу не упоминает о

нем, но зато заранее предполагает этот естественный способ дос_

тупа ко времени при помощи часов. Расхожее понимание време_

ни схватывает лишь открывающееся в исчислении время как

следование «теперь» друг за другом. Из этого понимания време_

ни вырастает его понятие как некоторой последовательности

«теперь», которую определяют точнее как направленную в одну

сторону, необратимую последовательность [«теперь»], следую_

щих одно за другим. Мы хотим удержать этот подход — отноше_

ние ко времени в употреблении часов — и благодаря более точ_

ной интерпретации этого способа соотноситься со временем и

проживаемого при этом опыта времени проникнуть к тому, что

делает возможным само [так проживаемое] время.

_) Способ бытия, присущий использованию часов. Теперь,

тогда и потом как самоистолкование отношений настоя_

ния, ожидания и удержания

Что означает отсчитывание времени по часам? Что означает

«смотреть на часы»? Пользуясь часами, отсчитывая по часам

время, мы, разумеется, смотрим на часы, но не сами они—пред_

мет наблюдения. Мы заняты не часами как таковыми, не

этим_вот определенным приспособлением, чтобы, скажем, от_

личить его от монеты. Однако часы для нас также и не предмет в

том смысле, в каком они предмет для часовщика. Часовщик как

раз не употребляет их как вещь утвари, каковой они являются.

В использовании часов мы, конечно, воспринимаем часы, но так и единственно так, чтобы позволить им привести нас к чему_то

такому, чем сами часы не являются, но что они как часы показы_

вают: а показывают они время. Но и здесь требуется осторож_

ность. Нужно понять использование часов в его исходном способе

быть. Когда я использую часы, чтобы отсчитывать время, я вовсе

не направляю свое внимание на время как на собственный пред_

мет зрения. Ни часы, ни время я не делаю темой своего наблюде_

нии. Когда я смотрю на часы, я спрашиваю, например, сколько у

меня еще осталось времени до заранее установленного срока

окончания лекции. Я ищу не время как таковое, чтобы им и за_

няться; напротив, я занят изложением определенного феноме_

нологического материала. Для меня важно это изложение завер_

шить. Определяя время, я пытаюсь установить, сколько сейчас

времени, т. е. сколько времени еще остается до девяти часов, что_

бы закончить то_то и то_то. Определяя время, я ищу, сколько

времени остается до такогото и такогото срока, так что я

вижу: у меня еще есть время, есть столько_то времени для того,

чтобы исполнить то_то и то_то. Я сверяюсь с часами, намерева_

ясь определить, сколько у меня еще времени, чтобы сделать

то_то и то_то. Время, которое я всякий раз стремлюсь опреде_

лить, есть «время_для», время для того, чтобы сделать то_то и

то_то, время, которое мне требуется для того, чтобы... время, ко_

торое я могу себе позволить для того, чтобы то_то и то_то осуще_

ствить, время, которое я должен себе отвести для того, чтобы

то_то и то_то исполнить. Смотрение_на_часы имеет своей осно_

вой и своим истоком то обстоятельство, что мы отводим себе

время. Но чтобы отвести себе время, я должен им как_то уже

располагать. Еслимычасто или почти всегда не располагаем вре_

менем, то это лишь привативный модус исходного располагания

временем. Отсчет времени в использовании часов фундирован в

необходимости отводить себе время или, как мы еще говорим, в

необходимости «считаться со временем». Мы не должны пони_

мать здесь «считаться» в смысле «исчислять», но именно—«счи_

таться со временем», принимать его в расчет, т. е. направлять на

него расчетливое внимание. Измеряющий время расчет возни_

кает в качестве модификации из исходного отношения ко време_

ни — направленности на время. На почве этого исходного отно_

шения ко времени понимание приходит к его измерению, приходит к тому, что мы изобретаем часы, чтобы устраивать наши

счеты со временем более экономно в смысле затрат времени.Мы

всегда уже считаемся со временем, еще до того, как, измеряя вре_

мя, смотрим на часы. Если мы примем во внимание, что в ис_

пользовании часов, при взгляде на часы мы всякий раз уже счи_

таемся со временем, то это будет означать, что время нам дано

еще до использования часов, что оно для нас некоторым образом

выявлено и что только поэтому мы можем явно обращаться к

нему, глядя на часы. Положение часовой стрелки определяет

лишь некое «сколько?». Но «сколько» времени и «столько_то»

времени позволяет понять время исходно как то, с чем я счита_

юсь, как время для того, чтобы... Время, которое нам всегда уже

дано, поскольку мы его себе отводим и берем в расчет, имеет ха_

рактер «времени_для_того_чтобы»...

Когда мы, не рефлектируя, среди повседневных дел смотрим

на часы, мы всегда приговариваем (явно или не явно): «теперь».

Но это «теперь» — не просто голое, чистое «теперь», оно имеет

характер «теперь настало время для того, чтобы...». «теперь еще

есть время до...», «теперь еще довольно времени прежде, чем...».

Когда мы смотрим на часы и говорим «теперь», наше внимание

не направлено на «теперь» как таковое, но на то, для чего и на что

теперь еще есть время, оно направлено на то, что нас занимает,

нас торопит, что требует времени, на то, чему мы хотим уделить

время. Dasein говорит «теперь» и тогда, когда оно, собственно,

не измеряет время при помощи часов. Если мы просто чувству_

ем, что здесь холодно, то в этом заключено: «теперь холодно».

Нужно вновь настойчиво подчеркнуть: когда мы подразумеваем

и высказываем «теперь», то мы не обращаемся при этом к че_

му_то, имеющемуся в наличии. «Теперь»_сказывание имеет дру_

гой характер по сравнению с выговариванием фразы: «Это

окно». Ведь тут я имею в виду тематически это_вот окно, сам

предмет. Если, выговаривая «теперь», мы обращаемся не к че_

му_то наличному, то не заговариваем ли мы тогда с тем сущим,

каковое есть мы сами? Но ведь я сам не есмь «теперь»? Или все

же в определенном смысле так оно и есть? Сказывание «те_

перь»—не опредмечивающее заговаривание с чем_то, но, без со_

мнения, это — выговаривание чего_то. Dasein, которое всякий

раз экзистирует так, что оно отводит себе время, выговаривает себя. Отводя себе время, оно всегда так выговаривает себя, что

всегда сказывает время. Если я говорю: «теперь», то я подразуме_

ваю не «теперь» как таковое, но свою мимолетность в сказыва_

нии «теперь». Понимая «теперь», я нахожусь в движении и оста_

юсь, собственно, при том, на что у меня есть время, при том, для

чего я определяю время. Мы говорим, правда, не только «те_

перь», но еще «потом» и «прежде». Время всегда присутствует (ist

da) таким образом, что во всех наших планах и предосторожно_

стях, во всех действиях и любых предуготовлениях мы движемся

в молчаливом приговаривании: теперь, лишь тогда, прежде, на_

конец, однажды, перед тем... и т. д.

Теперь следует определить точнее, откуда, собственно, бе_

рется то, что мы называем «теперь», но так, что оно при этом не

становится нашим предметом. Если я говорю «потом», это озна_

чает, что, говоря так, я пребываю в ожидании определенного со_

бытия, которое само по себе произойдет или совершится, или же

я нахожусь в ожидании того, что сам наметил сделать. Я могу

сказать «потом», только находясь в ожидании каких_то событий,

т. е. лишь постольку, поскольку Dasein как экзистирующее пре_

бывает в ожидании. В «потом» всегда выговаривается такое пре_

бывание_в_ожидании или просто — ожидание. Оно выговарива_

ется так, что при этом в собственном смысле слова не имеется в

виду, и все же изъясняет себя в этом слове — «потом». Если я го_

ворю «тогда»52, то я могу сказать нечто подобное с пониманием

лишь в том случае, если удерживаю нечто, бывшее прежде. Нет

необходимости в том, чтобы я отчетливо нечто припоминал,

достаточно, чтобы я некоторым образом удерживал это как

прежнее. «Тогда» есть самовыговаривание такого удержания

прежнего или некогда бывшего. Определенный модус удержа_

ния состоит в забвении. Забвение — вовсе не ничто, но в нем по_

казывает себя вполне определенный способ соотноситься с про_

шедшим; некий модус, состоящий в том, что я отгораживаюсь от

прошедшего, так что оно от меня скрывается.Инаконец, всякий

раз, как я говорю «теперь», я соотношусь с имеющимся в наличии, точнее — с присутствующим в моем настоящем. Этот спо_

соб соотноситься с присутствующим [как настоящим], когда я

имею присутствующее вот_здесь, способ, который выговаривает

себя в «теперь»,мыназываем настоянием чего_то [в смысле дела_

ние настоящим, вовлечение в настоящее]53.

Эти три определения, известные Аристотелю,— «теперь», и

его модификация — «тогда», понятое как «теперь_уже_не», а

также «потом» как «теперь_еще_не» суть самоистолкования тех

самых отношений, которые мы охарактеризовали как ожидание,

удержание и настояние. В той мере, в какой каждое «тогда» есть

«теперь_уже_не», а всякое «потом» — «теперь_еще_не», во вся_

ком ожидании и удержании заключено настояние. То, чего я

ожидаю, я втягиваю взглядом в настоящее. Точно так же то, что я

удерживаю, я удерживаю для некоторого настоящего, так что

всякое ожидание и удержание обращают в настоящее. Тем са_

мым выявляется внутренняя взаимосвязь не только выговаривае_

мого времени, но и времени как деятельного отношения (Ver_

haltung), в качестве какового время и выговаривает себя. Если

время выговаривает себя в своей определенности как «теперь»,

«тогда» и «потом», а эти определения, в свою очередь, выговари_

вают некое ожидание, удержание и настояние, тогда ясно, что

при этом выходит на передний план: это—время в некотором бо

лее исходном смысле.Мы должны будем спросить: каким образом

то, что предстало перед нами в единстве ожидания, удержания и

настояния, может по праву притязать на роль исходного време_

ни. Это притязание будет оправдано прежде всего в том случае,

если все существенные черты, присущие «теперь» — характер

одержания, момент, делающий возможным внутривременность,

характер перехода и характер исчисленности или выявленности

времени,— можно объяснить в их возможности и необходимо_

сти на основании этого более исходного феномена; единство

этого феномена мы будем учиться узнавать как временность.

Временность в свою очередь предоставляет горизонт для пони_

мания бытия вообще.

Время в том виде, в каком его выводит на сцену Аристотель и

как оно знакомо обыденному сознанию, представляет собой

следование «теперь» из «теперь_еще_не» в «теперь_уже_не», по_

следовательность «теперь», которая отнюдь не произвольна, но

заключает в себе направленность из будущего в прошлое.Мыго_

ворим еще: время проходит. Последовательность «теперь» сооб_

разно этому следованию единообразно направлена из будущего

в прошлое, и она необратима. Эту последовательность «теперь»

называют бесконечной. Что время бесконечно, считается всеоб_

щим законом.

Расхожее понимание времени заявляет о себе, в первую оче_

редь, в употреблении часов, в измерении времени. Но мы изме_

ряем время потому, что мы пользуемся временем, т. е. поскольку

мы отводим себе время или позволяем себе его тратить; и при этом тот способ, которым мы пользуемся временем, регулирует_

ся и обеспечивается с помощью определенного измерения вре_

мени. Когда мы смотрим на часы, мы заранее снабжаем часы

временем, поскольку само время не заключено в часах. Когда мы

смотрим на часы, мы говорим: «теперь». Тем самым мы выгово_

рили время, которое с помощью часов мы определяем только

численно. Это сказывание «теперь» и выговаривание некоторого

«тогда» или «потом» должно иметь определенный исток. Откуда

мы черпаем «теперь», когда говорим: «теперь»? Разумеется, мы

не подразумеваем при этом какой_то предмет, нечто имеющееся

в наличии. В «теперь» настаивает на себе то, что мы называем на_

стоянием, настоящим. В «тогда» выговаривает себя некое удер_

жание, в «потом» — некое ожидание. Поскольку каждое «тогда»

есть некое «больше_не_теперь» и всякое «потом» — «еще_не_те_

перь», в выговаривании «потом», соответствующего тому или

иному ожиданию, заключено также и настояние [как обращен_

ность к настоящему], т. е. сопутствующее понимание «теперь».

Каждое из этих определений времени — «теперь», «потом», «то_

гда» — выговорено из единства настояния — ожидания — удер_

жания (соответственно, забвения). К ожидаемому мной в каче_

стве ближайшего я обращаюсь, говоря «тотчас». То, что я в каче_

стве ближайшего все еще удерживаю или вот только сейчас поза_

был, выговаривается в «только что». «Только что» вместе со

своими модификациями располагается в горизонте более ранне

го, относящегося к удержанию и забвению. «Тотчас» и «потом»

расположены в горизонте более позднего, относящегося к ожида_

нию. Все «теперь» располагаются в горизонте нынешнего, в го_

ризонте настояния. Время, которое подразумевается, когда го_

ворят «теперь», «потом» и «тогда», это—время, с помощью кото_

рого считает отводящее себе время Dasein. Но откуда отводит

оно себе время, с помощью которого оно считает и которое вы_

говаривает в «теперь», «потом» и «тогда»? Мы все еще отклады_

ваем ответ на этот вопрос. Но скоро станет понятно, что этот от_

вет есть не что иное, как разъяснение истока «теперь», «потом»

(«теперь_еще_не») и «тогда» («теперь_уже_не»), т. е. [происхож_

дения] времени как последовательности «теперь» (следующих

друг за другом) из исходного времени.) Структурные моменты выговариваемого времени: значи_

мость, приуроченность, протяженность, публичность

Вопрос состоит вот в чем: Как мы должны определить точнее

сами эти [отношения]—настояние, ожидание и удержание, вы_

говаривающие себя в «теперь», «потом» и «тогда»? Мы можем

сделать это, только если убеждены, что уже увидели целостную

структуру того, что аристотелева интерпретация времени знает в

качестве последовательности «теперь». Однако, если принять во

внимание тот способ, каким Аристотель и вся последующая тра_

диция характеризуют время, [приходится признать, что] это не

так. Следует прежде всего точнее уловить особенности структу_

ры выговариваемого времени — «теперь», «потом» и «тогда».

Один существенный момент отсчитываемого на часах време_

ни и, тем самым, вообще – любого времени, которое мы себе от_

водим или оставляем, мы уже затронули, хотя и не отнесли его

явно к «теперь» в качестве структуры последнего. Каждое «те_

перь», которое мы отсчитываем на часах, представляет собой

время для..., «время для того, чтобы сделать то_то и то_то», т. е.—

подходящее или, соответственно, неподходящее время. Время, ко_

торое мы отсчитываем на часах, есть всегда такое время, которо_

му противостоит «не_время», «не_вовремя», в том смысле, в ка_

ком мы говорим, что сейчас не время для того_то и того_то, что

кто_то пришел не вовремя или, наоборот, вовремя. Этот своеоб_

разный характер времени мы различили уже в другой связи, ко_

гда разбирали понятие мира и видели, что в нем подразумевается

некая целостность отношений, имеющих характер «для_то_

го_чтобы».Мыназвали эту целокупность отношений—«для_то_

го_чтобы», «ради_того_чтобы», «для этого», «к тому»—значимо_

стью. Время как правильное время и не_время имеет характер

значимости, т. е. такой характер, который вообще характеризует

мир как мир. Поэтому мы и обозначаем время, с помощью кото_

рогомысчитаем, как мировое время. Тем самым вовсе не говорит_

ся, что время, отсчитываемое на часах, представляет собой нечто

имеющееся в наличии как внутримировые вещи.Мыведь знаем,

что мир не есть нечто имеющееся в наличии, не есть природа.

Мир есть то, что только и делает возможным раскрытость при_

родного. Поэтому неуместно называть такое время, как это часто случается, природным временем или временем природы. Нет

никакого природного времени, поскольку любое время по сути

относится к Dasein. Но вполне можно сказать, что имеется миро_

вое время. Мы называем время мировым, поскольку оно имеет

характер значимости, который упущен из виду в аристотелевой

дефиниции и вообще в традиционных определениях времени.

Следующий момент наряду со значимостью времени — его

приуроченность (Datierbarkeit). Каждое «теперь» выговаривается

в некотором настоянии в его единстве с ожиданием и удержани_

ем. Если я говорю «теперь», я всегда приговариваю при этом, не

выговаривая членораздельно, «теперь_вот то_то и то_то». Если я

говорю «потом», я подразумеваю всегда «потом, когда...». Если я

говорю «тогда», я имею в виду «тогда, когда...». Каждому «те_

перь» принадлежит некое «вот»: «теперь_вот то_то и то_то». Мы

называем эту структуру отношения, присущую «теперь», поня_

тому как «теперь_вот», «тогда», понятому как «тогда, когда», и

«потом», понятому как «потом, когда», приуроченностью. Каж_

дое «теперь» приурочено к чему_то, поскольку «теперь_вот то_то

и то_то происходит, совершается или имеет место». Даже если я

более не могу точно и однозначно определить «когда» некоего

«тогда, когда», все равно «тогда» заключает в себе это отношение

приуроченности. Только потому, что это отношение сущност_

ным образом принадлежит [каждому] «тогда», «теперь» и «по_

том», времена и сроки могут оказаться неопределенными, рас_

плывчатыми и ненадежными. Срок сам по себе не обязан быть

календарной датой в узком смысле этого слова. Календарная

дата представляет собой только особый модус повседневной

приуроченности. Неопределенность срока не означает отсутст_

вие приуроченности как сущностной структуры «теперь», «то_

гда» и «потом». Такая структура должна быть им присуща, чтобы

они могли стать неопределенными сроками или размытыми да_

тами.Мыговорим к примеру: тогда, когда французы были в Гер_

мании, и при этом речь идет о «времени французов». Приуро_

ченность как датирование в календарном смысле может быть не_

определенной, но, несмотря на это, она определяется благодаря

определенному историческому событию или какому_то другому

происшествию. Неважно, как далеко, как надежно и определен_

но датируется всякий раз «теперь_вот», «тогда, когда...» и «потом, когда...», сущностному устроению «теперь», «тогда» и «по_

том» принадлежит структурный момент приуроченности. «Те_

перь_вот», «тогда, когда...» и «потом, когда...» в соответствии со

своей сутью соотнесены c сущим, которое и задает срок приуро_

ченному. Время, которое понимают расхожим образом как по_

следовательность «теперь», нужно толковать как такое отноше_

ние приуроченности или датируемости. Это отношение нельзя

упускать из виду или утаивать. Тем не менее, расхожее понима_

ние времени как последовательности «теперь» так же мало знает

о черте докалендарной приуроченности, как и о черте значимо_

сти. В меру такого понимания, «теперь» мыслятся как свободно

парящие, безотносительные, в самих себе друг с другом сцеплен_

ные и в самих себе друг за другом следующие. Вопреки этому

нужно уметь видеть, что каждое «теперь», каждое «тогда» и каж_

дое «потом» в соответствии со своей структурой приурочено, т. е.

всегда к чему_то привязано и в своем выговаривании чего_то

[с ним соотнесенного] более или менее определенно датирова_

но. То обстоятельство, что в традиционных теориях времени

упускают из виду существенный момент приуроченности «те_

перь», «теперь_уже_не» и «теперь_еще_не», служит еще одним

свидетельством того, как далеко от [традиционного] понятия ле_

жит именно само собой разумеющееся. Ведь что может быть оче_

виднее того факта, что во всяком «теперь» мы подразумеваем:

«теперь_вот то_то и то_то имеет место или происходит»? Почему

в традиционном понятии времени такие элементарные времен_

ные структуры, как значимость и приуроченность, могли остать_

ся скрытыми, почему традиционное понятие их проглядело и

должно было проглядеть? Все это мы будем учиться понимать,

исходя из самой [исходной] структуры временности.

Ожидая, Dasein говорит «потом», настаивая на настоящем [, в

настоянии], оно говорит «теперь», удерживая, оно говорит «то_

гда». Всякое «потом» сказано как «еще_не» в понимании «те_

перь», т. е. в некотором настоянии. В ожидающем выговарива_

нии «потом» некое «вплоть до...» всегда уже понято из «теперь».

В каждом «потом» неявно подразумевается уже понятое «те_

перь_вплоть_до». Посредством самого «потом» артикулирована

простертость «теперь» вплоть до некоторого «потом». Отноше_

ние «отныне вплоть до» не устанавливается между «теперь» и «потом» лишь задним числом, но оно заключено уже в ожидаю_

щем настоянии, которое выговаривает себя в «потом». Если я го_

ворю «потом», исходя из некоторого «теперь», я всегда имею в

виду некий промежуток вплоть до тех пор. В этом промежутке

лежит то, что мы называем длением, некое «в продолжение», «в

продолжение такого_то времени». Как некоторой характерной

черте времени этому его определению вновь присуща выделен_

ная ранее структура приуроченности: в промежутке, т. е. «в про_

должение происходящего». Этот промежуток может быть, в свою

очередь, определен точнее и разделен на части посредством под_

ходящих «от и до», которые артикулируют промежуток. В арти_

кулированном промежутке, в артикулированном «в продолже_

ние» открывается доступ собственно к продолжительности. Ста_

новится внятным то обстоятельство, что подразумеваемое в «от_

ныне вплоть до» время простирает_ся. То, что артикулируется

в этих характеристиках [времени] как промежутка, как «в продол_

жение» и «вплоть до», мы называем протяженностью (Gespannt_

heit) времени. Говоря «в промежутке», «в продолжение», мы име_

ем в виду некоторое временное протяжение (eine Spanne Zeit). Это

тот самый момент, который уже Аристотель по праву приписыва_

ет «теперь», когда говорит, что «теперь» имеет определенный ха_

рактер перехода. Время в самом себе протяженно и простерто. Ка_

ждое «теперь», «потом» и «тогда» не только имеет некоторую дату,

но в себе протяженно и простерто: «теперь, в течение лекции»,

«теперь, в течение перерыва». Никакое «теперь», никакой момент

времени не может быть сведен к точке. Каждый момент времени в

себе протяжен, причем сама мера протяженности — переменная

величина. Она изменяется, в числе прочего, в соответствии с тем,

к чему приурочено [соответствующее] «теперь».

Но значимость, приуроченность и протяженность (простер_

тость) не охватывают полной структуры «теперь», «тогда» и «по_

том». В качестве последней характеристики времени в смысле ис_

числяемого и выговариваемого времени мы назовем публичность

времени. «Теперь» всегда выговорено, независимо от того, озвуче_

но это выговаривание или нет. Когда мы говорим «теперь», то

имеем в виду: «теперь_вот то_то и то_то происходит». Приурочен_

ное «теперь» обладает определенной простертостью. Выговаривая

приуроченное и простертое «теперь» в бытиидругсдругом, один понимает другого. Когда один из нас говорит: «теперь»,мывсе это

«теперь» понимаем, хотя, возможно, каждый из нас приурочил

это теперь к некоторой иной вещи или иному событию: «те_

перь_вот профессор говорит», «теперь_вот студенты записывают»

или «теперь, утром», «теперь, в конце семестра».Намвовсе не тре_

буется согласованности в том, к чему приурочено выговоренное

«теперь», чтобы понять его как «теперь». Выговоренное «теперь» в

бытии_друг_с_другом понятно каждому. Хотя каждый сказывает

всякий раз свое «теперь», тем не менее, оно—«теперь» для любо_

го. Доступность «теперь» для любого, без ущерба для различия в

приуроченности, характеризует время как публичное. «Теперь»

доступно всем и, вместе с тем, не принадлежит никому. На осно_

вании этой черты времени ему приписывают некоторую своеоб_

разную объективность. «Теперь» не принадлежит ни мне, ни ко_

му_либо иному, но оно некоторым образом—вот. Время дано, оно

имеется в наличии, хотямыи не можем сказать, как и где оно есть.

Точно так же непосредственно, как мы постоянно [специаль_

но] отводим себе время, мы его и теряем. Мы не спеша проводим

время за каким_то занятием, причем именно так, что время при

этом не присутствует (nicht da ist). Теряя время, мы его отдаем. Но

потеря времени есть некое особенно беспечное и неспешное вре_

мяпрепровождение, т. е. некоторый способ, которым мы распола_

гаем временем в беспамятном и бездумном проживании жизни.

Мы обнаружили ряд характеристик того времени, которое

имеет в виду Аристотель, когда определяет время как исчисляе_

мое. Время, которое мы себе отводим и которое мы выговарива_

ем в «теперь», «потом» и «тогда», имеет структурные моменты

приуроченности, простертости и публичности. Время, с помо_

щью которого мы считаем, если понимать счет в широком смыс_

ле, приурочено, протяженно, публично и имеет характер значи_

мости, т. е. принадлежит самому миру. Но в какой мере эти мо_

менты сущностным образом присущи времени? В какой мере

возможны сами эти структуры?

_) Выговариваемое время и его исток в экзистенциальной

временности. Экстатический и горизонтальный характер

временности

Только если не упускать из виду полную структуру последова_

тельности «теперь» в соответствии с указанными ее чертами, можно спросить конкретно: откуда проистекает время, которое

мы знаем ближайшим образом, которое мы единственно и знаем?

Можно ли понять эти структурные моменты времени, а вместе с

тем и само время, как оно себя выговаривает, исходя из того, что

выговаривается при помощи «теперь», «потом» и «тогда», т. е. ис_

ходя из настояния, ожидания и удержания? Когда мы находимся

в ожидании некоторого события, мы в нашем вот_бытии (Da_

sein) всегда так или иначе вступаем в отношение с нашей собст_

венной способностью быть (Seinkönnen). Пусть то, чего мы

ждем,— некоторое событие или происшествие, в любом случае,

ожидая само это событие, мы всегда наряду с ним и при нем на_

ходимся в ожидании нашего собственного вот_бытия. Dasein по_

нимает само себя из собственной способности быть, в ожидании

которой оно находится. В той мере, в какой оно ставит себя в по_

добное отношение к своей собственной способности быть, оно

всегда — впереди самого себя. В ожидании некоторой возможно_

сти, я подступаю, исходя из этой [проступающей] возможности,

к тому, что есмь я сам. В ожидании своей способности быть,

Dasein подступает к самому себе. В таком ожидающем некоторой

возможности к_себе_подступании Dasein в исходном смысле

есть будущеенаступающее (zukünftig). Это заключенное в экзи_

стенции Dasein подступание_к_самому_себе из самой собствен_

ной возможности, подступание, для которого всякое ожидание

представляет собой некоторый определенный модус, и есть пер

вичное понятие будущего (наступающего). Это экзистенциальное

понятие будущего_наступающего служит предпосылкой для рас_

хожего понятия будущего в смысле «еще_не_теперь».

Удерживая или забывая нечто, Dasein всегда некоторым об_

разом вступает в отношение с тем, чем оно само уже было. Оно

есть — как оно всякий раз фактически есть — только таким спо_

собом, что оно всякий раз уже было тем сущим, которое оно

есть54. Посколькумысоотносимся с некоторым сущим как с про_

шлым,мыего определенным образом удерживаем или забываем.

В удержании или забвении наряду [с сущим] удерживается само

Dasein. Оно удерживает само себя наряду [с сущим], удерживаясь в том, чем оно уже было. То самое, чем Dasein некогда уже

было, его бывшее, также принадлежит его будущему. Это бывшее

не означает первично, что Dasein фактически больше не есть; на_

оборот, оно есть именно то, чем оно было. То, чем мы были, не

прошло, в том смысле, что мы, как это еще принято говорить,

можем отбросить наше прошлое, подобно тому, как мы сбрасы_

ваем платье. Dasein точно так же не может избавиться от своего

прошлого, как не может оно ускользнуть от своей смерти. В лю_

бом смысле и в любом случае все то, чем мы были, есть сущност_

ное определение нашей экзистенции. Пусть даже каким_то пу_

тем, с помощью тех или иных ухищрений мне удалось заставить

свое прошлое держаться от меня подальше, все равно забвение,

вытеснение, сокрытие суть для меня способы быть моим быв_

шим. Dasein есть, поскольку оно с необходимостью есть всегда

бывшее. Оно может быть бывшим, лишь покуда оно есть. Имен_

но тогда, когда Dasein больше нет, оно также уже не есть быв_

шее55. Оно есть бывшее, оно было, только покуда оно есть. В этом

заключено вот что: бывшее принадлежит экзистенции Dasein.

Исходя из данной ранее характеристики момента будущего,

можно сказать так: поскольку Dasein всякий раз более или менее

явно соотносится с определенной способностью быть, принад_

лежащей ему самому, т. е. подступает к самому себе, выступая

из некоторой своей возможности, постольку оно заодно отсту

пает, возвращаясь к тому, чем оно уже было. Будущему в исход_

ном (экзистенциальном) смысле принадлежит равноисходно

бывшее в экзистенциальном смысле. Бывшее заодно с будущим

и настоящим только и делает возможной экзистенцию.

Настоящее (Gegenwart) в экзистенциальном смысле не тожде_

ственно присутствию (Anwesenheit) или наличию (Vorhanden_

heit). Поскольку Dasein экзистирует, оно всякий раз удерживается при некотором наличном сущем. Оно владеет этим сущим в

своем настоящем. Только как настаивающее на настоящем Da_

sein в особом смысле есть наступающее и бывшее. Находясь в

ожидании некоторой возможности, Dasein есть всегда так, что

оно, настаивая на настоящем, соотносится с чем_то имеющимся

в наличии и держит это [сущее] как присутствующее в своем на_

стоящем. К этому добавляется еще и то обстоятельство, что мы

чаще всего теряем себя в этом настоящем, и все выглядит так,

будто будущее и прошлое, точнее говоря — бывшее, затемняют_

ся, будто Dasein в каждый момент вбрасывает себя в настоящее.

Но это лишь кажимость, которая опять же имеет определенные

основания и должна быть разъяснена, что мы, однако, в этом

контексте опускаем. Здесь следует только в общих чертах угля_

деть, что мы говорим о будущем (наступающем), бывшем и на_

стоящем в некотором исходном (экзистенциальном) смысле и

употребляем эти три определения в значении, которое предше_

ствует расхожему времени. Исходное единство так описанных

будущего, бывшего и настоящего представляет собой феномен

исходного времени, которое мы называем временностью. Вре_

менность временит себя во всегдашнем единстве будущего, быв_

шего и настоящего. И это, так именуемое, отлично от «потом»,

«тогда» и «теперь». Последние определения времени суть только

то, что они суть, в той мере, в какой они отвечают временности,

когда она себя выговаривает. С помощью «теперь», «потом» и

«тогда» выговаривают себя ожидание (будущее), удержание

(бывшее) и настояние (настоящее). В самовыговаривании вре_

менность временит то время, которое только и известно расхо_

жему пониманию.

Существенная черта будущего_наступающего заключена в

подступанииксебе, существенная черта бывшего — в возвраще

ниик, наконец, существенная черта настоящего — в удержива

ниисебяпри, пребываниипри, т. е. в бытии_при. Эти характери_

стики — «по_направлению_к», «назад_к» и «при» — открывают

глубинное устроение временности. Поскольку временность

определена с помощью этих «по_направлению_к», «назад_к» и

«при», она есть вне себя. Время как будущее, бывшее и настоящее

смещено в самом себе. Как наступающее Dasein смещено по направлению к своей сбывшейся способности быть, как бывшее—к

своему бывшему, как вовлекающее в настоящее — к другому су_

щему. Временность как единство будущего, бывшего и настоя_

щего смещает Dasein [, и это происходит] не время от времени

или от случая к случаю, но она сама как временность есть исход

ное «внесебя», ____  _____.Мы обозначаем этот характер отстра_

нения терминологически, говоря об экстатическом характере

времени. Время смещено не задним числом и не случайно, но бу_

дущее как «по_направлению_к» смещено в самом себе, т. е. экс_

татично.Ито же самое верно для бывшего и настоящего. Поэто_

му мы называем будущее, бывшее и настоящее тремя экстазиса_

ми временности, которые равноисходно взаимно принадлежат

друг другу.

Дело заключается в том, чтобы точнее усмотреть этот экста_

тический характер времени. В конкретном представлении про_

извольных феноменов эту взаимосвязь можно углядеть, только

если для этого имеется определенное руководство. Обозначение

«экстатический» не имеет никакого отношения к экстатическим

состояниям и тому подобному. Расхожее греческое выражение

____     _____ означает выступание_из_себя. Между ним и терми_

ном «экзистенция» есть определенная зависимость56. Говоря об

экстатическом характере, мы интерпретируем экзистенцию, ко_

торая, если рассматривать ее онтологически, есть исходное

единство подступающего к себе, возвращающегося к себе, во_

влекающего в настоящее и настаивающего на настоящем бытия

вне себя. Экстатически определенная временность есть условие

бытийного устроения Dasein.

Исходное время есть в самом себе — и это суть его времене_

ния57—вне себя. Время и есть само это «вне_себя», т. е. оно не не_

что такое, что поначалу имелось в наличии как некая вещь, а по_

том стало вне себя, оставив себя позади себя. Напротив, исход_

ное время есть в себе самом не что иное, как «вне_себя» просто и

непосредственно. Поскольку эта экстатическая черта характе_

ризует временность как таковую, в сущности каждого экстазиса,

который временит себя лишь в единстве с другими, заключено

отстранение к..., по направлению к чемуто в некоторое формаль_

ном смысле. Каждое отстранение в себе распахнуто. Экстазису

принадлежит своеобразная распахнутость, которая дана наряду

с «вне_себя». То, в направлении чего каждый экстазис опреде_

ленным образом распахнут, мы обозначаем как горизонт этого

экстазиса. Горизонт—это распахнутая ширь, в направлении ко_

торой отстранение как таковое есть вне себя. Отстранение рас

пахивает этот горизонт и держит его распахнутым. Как экста_

тическое единство будущего, бывшего и настоящего времен_

ность имеет горизонт, определенный посредством экстазисов.

Временность как исходное единство будущего, бывшего и на_

стоящего в самой себе экстатическигоризонтальна. «Горизон_

тальна» означает: «характеризуется с помощью данного наряду с

самим экстазисом горизонта». Экстатически_горизонтальная

временность не только делает возможным бытийное устроение

Dasein, но и служит возможностью временения того времени,

которое только и знает расхожее понимание и которое мы обще_

принятым образом описываем как необратимую последователь_

ность «теперь».

Мы не будем сейчас входить в подробности взаимосвязи ин

тенциональности и экстатически_горизонтальной временности.

Интенциональность—направленность на что_то и заключенная

в ней взаимопринадлежность intentio и intentum—которая в фе_

номенологии повсеместно считается предельным пра_феноме_

ном, имеет в качестве условия своей возможности временность и

ее экстатически_горизонтальный характер. Dasein лишь потому

интенционально, что оно определено в своей сущности через

временность. Точно так же с временностью связано и другое

сущностное определение Dasein, состоящее в том, что оно в себе

самом трансцендирует. В какой мере эти две характеристики —

интенциональность и трансцендентность — связаны с времен_

ностью, станет нам вскоре ясно. Заодно мы поймем, в какой

мере онтология, поскольку она тематизирует бытие, представля_

ет собой трансцендентальную науку. Прежде всего, поскольку

мы, собственно, пока не истолковали время, исходя из Dasein,

нам нужно ближе познакомиться с этим феноменом.

_) Происхождение структурных моментов «теперь»_време_

ни из экстатически_горизонтальной временности. Спо_

соб бытия падения как основа для сокрытия исходного

времени

Восприятие времени как последовательности теперь не ведает о

происхождении этого времени из исходного времени и упускает

из виду все существенные моменты, которые присущи последо_

вательности «теперь» как таковой. Время в своей расхожей по_

нятности представляет собой свободнопарящую последователь_

ность «теперь». Эта последовательность попросту — налицо,

нужно только признать ее данность. Теперь, после того как мы

охарактеризовали временность, правда, пока еще достаточно

сыро, возникает вопрос, можем ли мы эксплицитно вывести по_

следовательность «теперь», имея в виду ее существенные момен_

ты — значимость, приуроченность, протяженность,— из исход_

ного времени. Если время как последовательность «теперь» вре_

менит себя из исходной временности, то эти структуры должны

стать онтологически понятными на основании экстатическиго

ризонтального устроения временности. Более того, если времен_

ность, в которой время временится как последовательность «те_

перь», составляет бытийное устроение Dasein и при этом фак_

тичное Dasein знает и проживает в опыте лишь расхожим образом понятое время, то временность Dasein должна позволить

разъяснить, почему фактичное Dasein ближайшим образом знает

время только как последовательность «теперь», и далее, почему в

расхожей понятности времени такие его существенные струк_

турные моменты, как значимость, приуроченность, протяжен_

ность и публичность упускают из виду и понимают неадекватно.

Если в самом деле возможно, если более того—необходимо, по_

казать, что время, так как его знают все и каждый, возникает из

чего_то иного, характеризуемого нами как временность, то тогда

обозначение истока происхождения расхожего времени, как ис_

ходного времени, становится оправданным. Ведь можно было

бы спросить: почему, собственно, мы все еще называем време_

нем единство будущего, бывшего и настоящего в этом исходном

смысле? Не есть ли это нечто иное? На этот вопрос следует отве_

тить отрицательно, коль скоро мы видим, что «теперь», «потом»

и «тогда» суть не что иное, как временность, которая себя выго_

варивает. Только поэтому «теперь» есть черта времени, только по_

этому «потом» и «тогда» причастны времени (sind zeithaft).

Теперь вопрос звучит так: в какой мере время, понятое расхо_

жим образом, имеет основание в самой временности — в какой

мере время в расхожем смысле проистекает из временности или,

спросим точнее,— в какой мере сама временность временит вре_

мя, которое только и ведомо обыденному рассудку? Каждое «те_

перь» есть в соответствии со своей сутью «теперь_вот». На осно_

вании этого отношения приуроченности оно относится к неко_

торому сущему, исходя из которого и датируется. Эта черта «те_

перь», быть неким «теперь_вот_то_то_и_то_то», т. е. отношение

приуроченности, возможно лишь потому, что «теперь» как опре_

деление времени экстатически_распахнуто, т. е. проистекает из

временности. «Теперь» принадлежит определенному экстази_

су — настоянию как вовлечению чегото в настоящее. Вовлекая

то или иное сущее в настоящее, настояние в себе самом экстати_

чески соотносится с чем_то. Поскольку оно выговаривает себя

как экстатически соотносящееся, поскольку в этом самовыгова_

ривании оно сказывает «теперь» и подразумевает под этим «те_

перь» настоящее, само это экстатически_горизонтальное, т. е. в

самом себе экстатическое «теперь», соотнесено с... Это значит:

каждое «теперь» есть (в качестве «теперь») «теперь_вот то_то и то_то». Вовлечение сущего в настоящее позволяет встретиться с

ним так, что когда настояние, выговаривая себя, говорит: «те_

перь», то это «теперь» в силу экстатического характера настоя_

ния должно иметь черты настоящего: «теперь_вот то_то и то_то».

Соответственно, каждое «тогда» есть «тогда, когда», и каждое

«потом» есть «потом, когда». Поскольку я сказываю «теперь» и

выговариваю его в некотором настоянии и в качестве такового

настояния, сущее, вовлекаемое в настоящее, выходит навстречу

как то самое, к чему приурочено выговариваемое «теперь». По_

скольку мы всякий раз высказываем «теперь» в некотором во_

влечении сущего в настоящее, т. е. исходя из настояния, так ска_

занное «теперь» само в соответствии со своей структурой вовле_

кает в настоящее. «Теперь» несет в себе отношение приурочен_

ности, хотя при этом то, к чему оно фактически приурочено, вся_

кий раз разное. «Теперь» и любое другое определение времени

обладает соответствующим отношением приуроченности в силу

экстатического характера самой временности. То обстоятельст_

во, что «теперь» означает всякий раз «теперь_вот то_то и то_то»,

что всякое «тогда» представляет собой «тогда, когда», а всякое

«потом»—«потом, когда», выявляет только одно: время как вре_

менность, как настояние, удержание и ожидание, позволяет

встретиться с сущим как уже открытым. Иными словами, расхо_

жим образом понятое время, «теперь», как оно видится в своей

приуроченности, есть лишь знак исходной временности.

Каждое «теперь» и каждое определение времени — протя_

женно, имеет некое протяжение. Это протяжение переменно и

отнюдь не образуется только в результате суммирования единич_

ных и не имеющих [внутреннего] измерения (dimensionslos) «те_

перь»_точек. «Теперь» получает некоторое внутреннее простран_

ство и объем не в силу того, что я складываю многие «теперь», но

наоборот, каждое «теперь» изначально уже имеет в себе такую

протяженность. Даже если я сведу «теперь» к миллионной доле

секунды, оно все еще имеет протяжение: ведь «теперь» уже обла_

дает протяжением по своей сути; оно не приобретает протяже_

ние в результате суммирования и не теряет в результате дробле_

ния. «Теперь» и всякое определение времени имеет в себе самом

некоторую протяженность. И основание этого снова в том, что

«теперь» есть не что иное, как «изречение» самой исходной временности сообразно ее экстатическому характеру. В каждом ска_

занном «теперь» заодно сказана протяженность, так как в «те_

перь» и остальных определениях времени выговаривает себя на_

стояние, которое временит себя в экстатическом единстве —

вместе с ожиданием и удержанием. В экстатическом характере

временности уже заключена исходно некая простертость, кото_

рая привходит в выговариваемое время. Поскольку каждое ожи_

дание имеет характер «по_направлению_к_себе», а каждое удер_

жание—характер «назад_к», пусть даже в модусе забвения, и при

этом каждое «по_направлению_к_себе» есть в себе самом «на_

зад_к», временность, будучи экстатической, в самой себе про

стерта. Временность как первичное «вне себя» есть сама про_

стертость. Протяженность возникает не в результате того, что я

сдвигаю вместе отдельные моменты времени, но наоборот, чер_

ты непрерывности и протяженности, которыми обладает расхо_

жим образом понятое время, имеют своим истоком исходную

простертость самой временности как экстатической.

«Теперь» и всякое выговоренное определение времени обще

доступно в __________бытии_друг_с_другом для понимания каждого. Также

и этот момент публичности имеет основание в экстатически_го_

ризонтальном характере временности. Поскольку временность в

себе есть «вне себя», она как таковая уже разомкнута в самой себе

и для самой себя распахнута в направлении своих трех экстази_

сов. Поэтому всякое сказанное, всякое выговоренное «теперь»

непосредственно как таковое ведомо каждому. «Теперь» не есть

некая вещь, которую может отыскать только кто_то один, а дру_

гой—нет, не что_то такое, о чем один, возможно, знает, а другой

не знает. Напротив, в бытии самого Dasein с другими, т. е. в со_

вместном бытии_в_мире, заключено уже единство самой вре_

менности как некоторой для самой себя публично распахнутой.

Время в его повседневной понятности мы назвали, в силу его

значимости, мировым временем. Мы уже разъясняли раньше,

что основное бытийное устроение Dasein есть бытие_в_мире, и

именно так, что для экзистирующего Dasein в его экзистенции

речь идет об этом бытии, а это означает заодно—о бытии_в_ми_

ре. Для Dasein речь идет о его самой собственной способности

быть. Или, как мы еще говорим, Dasein радеет всякий раз о са_

мом себе. Если оно как настояние выговаривает себя в «теперь», как ожидание — в «потом», и как удержание — в «тогда», если в

этих определениях времени выговаривает себя временность, то

выговариваемое время есть здесь еще и то, о чем Dasein радеет,

то, ради чего оно само есть. В самовыговаривании временности

выговоренное время понято как имеющее характер «ради» и

«для_того_чтобы». Выговоренное время в самом себе имеет миро

вой характер, что можно обосновать также, приняв в расчет дру_

гие сложные взаимосвязи, в которые мы сейчас не вдаемся. По_

скольку Dasein радеет о самом себе, и при этом в «теперь» выго_

варивается временность Dasein, выговоренное время есть всегда

нечто такое, о чем для самого Dasein идет дело, т. е. время есть

всегда подходящее время или [,наоборот,] не_время.

Из разъяснений структурных моментов [времени —] значи_

мости, приуроченности, протяженности и публичности — мы

увидели, что основные определения расхожим образом понятого

времени проистекают из экстатически_горизонтального единст_

ва ожидания, удержания и настояния и как это происходит. То,

что мы обыкновенно знаем как время, в отношении своих вре_

менных черт происходит из экстатически_горизонтальной вре_

менности, следовательно, то, откуда происходит производное

время, следует называть временем в первичном смысле: это вре_

мя, которое временит себя и как таковое временит мировое вре_

мя. Поскольку исходное время как временность делает возмож_

ным бытийное устроение Dasein, и это сущее (Dasein) есть таким

образом, что оно себя временит, именно это сущее, относящееся

к бытийному роду экзистирующего Dasein, должно быть исход_

но и соразмерно [с его сутью] названо временным сущим как та

ковым. Теперь становится ясно, почему мы не называем некое

сущее вроде камня, которое движется во времени или во време_

ни покоится, временным. Бытие такого сущего не определено

через временность. Dasein же не только и не столько внутривре_

менно, оно не случается и не наличествует в некотором мире, но

оно с самого начала в себе самом временно. Впрочем, в опреде_

ленном смысле оно также есть во времени, поскольку в опреде_

ленном отношении его можно рассматривать как имеющееся в

наличии.

После того как мы вывели черты расхожего времени из ис_

ходной временности и, тем самым, явно указали, почему мы с большим правом должны называть временем сам исток, а не то,

что из него проистекает, пришло время спросить: как случилось

так, что время в своей расхожей понятности ведомо только как

необратимая последовательность «теперь», как случилось, что

такие существенные черты последовательности «теперь», как

значимость и приуроченность, здесь остаются скрытыми и что

структурные моменты протяженности и значимости оказывают_

ся, в конечном итоге, непонятыми, так что время воспринимает_

ся как некое многообразие голых «теперь», которые не имеют

никакой дальнейшей структуры, но всегда суть только «теперь»,

причем одно следует за другим из будущего в прошлое в беско_

нечном последовании. Сокрытие специфических структурных

моментов мирового времени, сокрытие их происхождения из

временности, сокрытие ее самой имеет основание в присущем

Dasein способе быть, который мы именуем падением (Verfallen).

Не входя в подробности этого феномена, мы укажем на некото_

рые его черты, исходя из того, что мы уже многократно так или

иначе затрагивали. Мы видели, что Dasein ближайшим образом

всегда ориентировано на сущее в смысле имеющегося в нали_

чии, так что оно и свое собственное бытие определяет из способа

быть, присущего сущему_в_наличии. Оно также именует Я,

субъект, вещью — res, а также — substantia, subjectum. То, что об_

наруживается здесь в теоретической области развитой онтоло_

гии, представляет собой некоторое общее определение самого

Dasein — тенденцию первично понимать себя, исходя из вещей,

и черпать понятие бытия из наличного [сущего]. Для расхожего

опыта обнаруживается следующее: сущее встречается во време_

ни. Аристотель говорит: время есть _____ _ __, нечто, относя

щееся к движению.Иэто означает, что время некоторым образом

есть. Если расхожему пониманию времени известно бытие толь_

ко как бытие_в_наличии, время, в той мере, в какой оно наряду с

движением есть вот_здесь как общедоступное в своей публично_

сти, необходимо предстает как нечто наличное. Поскольку вре_

мя встречается Dasein, оно (время) само истолковывается как

нечто каким_то образом имеющееся в наличии, тем более, что

выявляется оно в определенной взаимосвязи именно с наличной

природой. Время некоторым образом соналичествует, будь то в

объектах, или в субъекте, или повсеместно. Время, которое ведомо как «теперь» и как многообразие или последование «теперь»,

есть некоторая наличная последовательность. «Теперь» даются

как внутривременные. Они появляются и исчезают, как всякое

сущее, они преходят, как наличное, становясь больше_уже_не_

наличным. Расхожий опыт сущего не располагает никаким

иным горизонтом понимания бытия, кроме наличия. Определе_

ния, подобные значимости и приуроченности, для такого пони_

мания бытия закрыты. Время превращается в некое в себе сво_

бодное течение последовательности «теперь». Это течение для

расхожего восприятия времени всего лишь налично, как про_

странство. И отсюда оно приходит к убеждению, что время яко_

бы бесконечно, не имеет конца, тогда как временность по сути

своей конечна. Поскольку наблюдение времени в расхожем

смысле направлено исключительно на наличное и не_наличное

в смысле еще_не_ и уже_не_наличного, «теперь» в их последова_

нии остаются тем единственным, что для такого наблюдения ре_

левантно. В самом присущем Dasein способе быть заключена

[причина того], что оно знает последовательность «теперь» толь_

ко в соответствии с этим выставленным напоказ образцом при_

ставленных друг к другу «теперь». Только при таком предполо_

жении возможна аристотелева постановка вопроса, когда он

спрашивает: есть ли время нечто сущее или оно есть нечто не_су_

щее, и обсуждает этот вопрос в связи с прошлым и будущим в

расхожем смысле уже_не_бытия и еще_не_бытия. В этом вопросе

о бытии времени Аристотель понимает бытие в смысле бы_

тия_в_наличии. Если принять этот смысл бытия, то тогда следует

сказать: больше уже не наличное «теперь» в смысле прошлого и

еще не наличное «теперь» в смысле наступающего не есть, т. е. не

есть_в_наличии. Если видеть дело так, то во времени всегда есть

только то «теперь», которое в каждом «теперь» имеется в нали_

чии. Апория Аристотеля относительно бытия времени, которая

и поныне является главной, проистекает из понятия бытия, тож_

дественного бытию_в_наличии.

Из того же самого присущего расхожему пониманию време_

ни способа смотреть на вещи происходит также и общеизвест_

ный тезис о том, что время, якобы, бесконечно. Каждое «теперь»

имеет характер перехода, каждое «теперь» есть по своей сути

«еще_не» и «уже_не». В каждом «теперь», на каком бы я ни захотел остановиться, я стою в некотором «еще_не» и «уже_не». Вся_

кое «теперь», в котором я пожелал бы, просто мысленно, поло_

жить конец [времени], было бы непостижимо в качестве «те_

перь», если бы я только захотел обрезать его со стороны прошло_

го или со стороны будущего, поскольку «теперь» отсылает за

пределы самого себя. Из так понятой сущности времени вытека_

ет, что его должно мыслить как бесконечную последовательность

«теперь». Бесконечность как свойство времени выводится чисто

дедуктивно из изолированного понятия «теперь». Но и это умо_

заключение о бесконечности времени, правомерное в опреде_

ленных границах, возможно лишь при условии, что «теперь» бе_

рется в смысле последовательности, разрезанной [на отдельные]

«теперь». Можно явно показать, как это сделано в «Бытии и вре_

мени», что [положение о] бесконечности расхожего времени

только потому может прийти Dasein на ум, что временность сама

в себе забывает свою собственную сущностную конечность.

Лишь поскольку временность в собственном смысле конечна,

несобственное время в смысле расхожего времени бесконечно.

Бесконечность времени не есть нечто вроде его преимущества,

но некий приватив, который характеризует негативный характер

временности. Здесь невозможно входить в подробности положе_

ния о конечности времени, поскольку она связана с трудной

проблемой смерти, которую неуместно анализировать в этом

контексте.

Мы подчеркиваем, что расхожему пониманию времени, соб_

ственно, не ведомы такие черты «теперь», как значимость, при_

уроченность, протяженность и публичность. Мы должны, впро_

чем, снабдить это утверждение некоторыми оговорками по_

стольку, поскольку уже аристотелева интерпретация времени

показывает, что и тогда, когда время берется только как время, с

помощью которого мы считаем, определенные черты времени

попадают в поле зрения. Но их нельзя превратить в проблему в

собственном смысле слова, покуда расхожее восприятие време_

ни представляет собой единственную путеводную нить в его ин_

терпретации. Аристотель приписывает «теперь» характер пере_

хода; он определяет время, в котором встречено сущее, как чис_

ло, которое охватывает (о_держивает) сущее; как исчисляемое

время связано с исчислением, осуществляемым с его помощью, исчислением, в котором оно выявлено. Определения времени

как перехода, одержания, выявленности суть ближайшие харак_

теристики, при помощи которых время заявляет о себе как о по_

следовательности «теперь». Эти черты вновь указывают, если

разобраться точнее, на те моменты, с которыми мы познакоми_

лись в другой связи.

Характер перехода присущ любому «теперь», так как времен_

ность как экстатическое единство в себе самой протяженна. Экс_

татическая взаимосвязь подступания_к_себе (ожидания), в кото_

ром Dasein заодно отступает к самому себе (удерживает себя) в

единстве с втягиванием в настоящее (настоянием), предоставля_

ет условие возможности [такого положения вещей], что выгова_

риваемое время, «теперь», заключает в себе внутреннее измере_

ние будущего и прошлого, т. е. что каждое «теперь» в себе про_

стерто в отношении «еще_не» и «уже_не». Характер перехода,

присущий каждому «теперь», есть не что иное, как то, что мы

охарактеризовали как протяженность времени.

То обстоятельство, что время потому одерживает сущее, что

одержимое временем ведомо нам как внутривременное, возмож_

но и необходимо в силу характеристики времени как мирового.

В силу своего экстатического характера, время—более внешнее,

чем любой объект, который встречается Dasein как временному

[сущему]. Тем самым, каждое сущее, которое встречается Dasein,

заранее уже объемлется временем.

Равно и исчисленность времени коренится в экстатически

горизонтальном устроении временности. Одержание и мировой

характер времени, так же, как и его сущностная открытость, в

последующем изложении выйдут на свет еще отчетливее.

Покуда достаточно того, что мы в общих чертах увидели вре_

мя, понятое как последовательность «теперь», в его происхожде_

нии из временности и при этом узнали, что существенной струк_

турой временности служит замкнутое в себе экстатически_гори_

зонтальное единство будущего, бывшего и настоящего в смысле

предшествующих разъяснений. Временность есть условие воз

можности бытийного устроения Dasein. Этому бытийному уст_

роению принадлежит понимание, коль скоро Dasein в качестве

экзистирующего вступает в отношение с сущим, которое не есть

оно само и которое есть оно само. В соответствии с этим временность должна также служить условием возможности принадлежа

щего Dasein понимания бытия. В какой мере временность делает

возможным понимание бытия вообще? В какой мере время как

временность представляет собой горизонт для эксплицитного

понимания бытия как такового, поскольку оно должно стать те_

мой науки онтологии, т. е. научной философии. Мы называем

временность, поскольку она служит условием возможности

предонтологического, а равно и онтологического, понимания

бытия, темпоральностью.