в) Бытие копулы в горизонте что_бытия (essentia) и бытия_действительным (existentia) у Дж. Ст. Милля : Основные проблемы феноменологии - Мартин Хайдеггер : Книги по праву, правоведение

в) Бытие копулы в горизонте что_бытия (essentia) и бытия_действительным (existentia) у Дж. Ст. Милля

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 
РЕКЛАМА
<

Попытаемся теперь коротко охарактеризовать теорию выска_

зывания и теорию связки у Дж. Ст. Милля. Здесь мы встречаем_

ся с новой проблемой, касающейся копулы, так что ведущий

вопрос о связи бытия и истинности еще более усложняется.

Дж. Ст. Милль (1806_1873) развил свою теорию высказывания и

теорию связки (копулы) в своей главной работе «Система дедук_

тивной и индуктивной логики. Изложение основоположений

теории доказательства и методов научного исследования» (1_ое

издание, 1843, 8_е издание, 1872, мы цитируем по немецкому пе_

реводу Гомперца,2_е издание, 1884). Существенным образом от_

носящиеся к нашему вопросу разделы находятся в первом томе,

первой книге, четвертой главе «О предложении» и пятой главе

«О содержании предложения». Дж. Ст. Милль как философ сло_

жился под влиянием английского эмпиризма, Локка и Юма, да_

лее, Канта, но прежде всего, под влиянием работы своего отца

Джеймса Милля (1773_1836) «Анализ феноменов человеческого

духа»33. Логика Милля приобрела во второй половине XIX века

большое влияние. Она определила, по существу, всю работу в об_

ласти логики, как во Франции, так и у нас [в Германии].

Логика Милля, построенная в целом в соответствии с лежа_

щим в ее основе убеждением, долженствующим быть номинали_

стическим, хотя и не таким крайним, как у Гоббса,никоим обра_

зом не однородна. Если в первой книге, развивающей теорию

номинализма, мы должны признать за Миллем номиналисти_

ческую позицию, то в четвертой книге, в интерпретации мето_

дов науки, когда Милль на практике проводит свои теоретиче_

ские убеждения, сказывается нечто противоположное этой тео_

рии, т. е. совсем не номиналистическое восприятие вещей, так

что в конце концов он в самой острой форме выступает против

всякого номинализма и, конечно, против Гоббса. Милль начи_

нает свое исследование о предложениях с общей характеристики

этой формы речи: «Предложение... есть отрезок речи34, в котором утверждается или отрицается некий предикат о субъекте. Преди_

кат и субъект — это все, что необходимо, чтобы построить пред_

ложение; однако, поскольку из того обстоятельства, что мы про_

сто видим два имени поставленными одно рядом с другим, не_

возможно заключить, что они суть предикат и субъект, т. е. что

одно должно быть утверждаемо или отрицаемо относительно

другого, требуется определенная форма, дабы выразить это на_

мерение (Absicht, intention), некий знак, показывающий, что пре_

дикация должна отличаться от любого другого вида речи»35. Здесь

вновь дает о себе знать подход, согласно которому субъект и пре_

дикат поставлены вместе как имена. Но требуется знак, показы_

вающий, что это сочетание слов, поставленных рядом, представ_

ляет собой предикацию. «Иногда это может быть достигнуто по_

средством незначительного изменения в одном из слов, каковое

изменение называют флексией; скажем, когда мы говорим:

‘огонь горит’, изменение ‘гореть’ в ‘горит’ уведомляет о том, что

мы хотим высказать предикат ‘гореть’ о субъекте ‘огонь’. Однако

эта функция [уведомлять о предицировании] обычно выполня_

ется словом ‘есть’, если намерение [говорящего] состоит в ут_

верждении, или ‘не есть’ в случае отрицания, или же некоторой

другой формой глагола «быть». Слово, которое служит цели

быть знаком предикации, называют, как мы уже отмечали выше,

копулой. Важно, чтобы наше представление о природе и опреде_

лении36 копулы было свободно от всякой неточности; ведь пу_

танные понятия касательно копулы входят в число причин, ко_

торые способствовали распространению мистицизма в области логики и превращению логических рассмотрений в логомахию

(Wortkampf, logomachy).

Философы зачастую склонны думать, что копула есть нечто

большее, чем просто знак предикации, что она означает также

существование [наличие]. Кажется, что в предложении ‘Сократ

справедлив (есть справедливый)’ содержится не только то, что

качество ‘справедливый’ может быть высказано утвердительно

(ausgesagt, affirmed) о Сократе, но также сверх того, что Сократ

есть, т. е. что он существует.Но это показывает только, что некая

двусмысленность заключена в самом слове ‘есть’ — слове, кото_

рое выполняет не только функцию (Aufgabe, function) копулы в

утвердительном высказывании, но имеет еще и собственное зна_

чение, в силу которого оно само может служить предикатом в

предложении. Что употребление этого слова как копулы не обя_

зательно заключает в себе утверждение существования, явствует

из такого предложения, как: ‘Кентавр есть выдумка поэтов’, в ко_

тором никак не может подразумеваться, что кентавр существует,

поскольку само предложение явно утверждает, что эта вещь не

имеет никакого действительного (wirkliche, real) существования.

Можно заполнить множество томов досужими спекуляция_

ми о природе бытия (___ ____ _______, ens, entitas, essentia, и т. п.), ко_

торые проистекают только из того, что авторы этих рассуждений

проглядели двойной смысл (Doppelsinn, double meaning) слова

‘быть’ и решили, что, когда оно означает ‘существовать’ и когда

оно означает ‘быть некоторой так_то и так_то именуемой (спе_

цифицируемой) вещью’, как например, быть человеком, быть

Сократом, быть видимым, быть предметом разговора, быть ил_

люзией или даже быть не_сущим, то и здесь в основе своей оно

должно соответствовать тому же представлению, и что для него

должно отыскаться значение, которое подходило бы во всех упо_

мянутых случаях. Туман, который возник от этого маленького

пятнышка, распространился в ранний период на всю округу ме_

тафизики. Но нам не подобает торжествовать над такими вели_

кими умами, как Платон и Аристотель, поскольку ныне мы в си_

лах предохранить себя от многих заблуждений, в которые они,

вероятно, с неизбежностью, впадали»37. Здесь отчетливо видно, как трезвый англичанин разделывается с мировой историей. Из

приведенной цитаты мы видим, что Милль начинает разрабаты_

вать проблему в том же направлении, что и номинализм вообще.

Предложение есть последовательность слов, которая нуждается

в специальном знаке, чтобы в ней можно было распознать пре_

дикацию. Следующий момент, которому толкование копулы у

Милля дает предварительную характеристику, заключается в

том, что, как полагает Милль, в связке, в «есть», лежит некая дву_

смысленность, поскольку она, с одной стороны, выполняет

функцию связывания, соответственно, функцию знака [предика_

ции], но заодно означает то же, что и существование. Милль под_

черкивает, что попытка свести воедино эти два значения копу_

лы—ее функцию связывания, ее знаковый характер, и ее значе_

ние как выражения существования, загнало философию в мис_

тицизм. Мы увидим по ходу наших разъяснений, как обстоят

дела в этом вопросе и в какой мере копула двусмысленна, воз_

можно даже—многосмысленна, многозначна. Но именно пото_

му неизбежным становится проблема поиска единого основания

этой многозначности. Ведь многозначность одного и того же сло_

ва никогда не бывает случайной.

Начинание Милля выглядит так, будто он пытается отделить

высказывание как последовательность слов от самих вещей, о

которых нечто высказано, или, как это принято в английском

эмпиризме, рассмотреть высказывание не столько как совокуп_

ность слов, сколько как совокупность представлений, которые

связываются исключительно в субъекте. Однако [на самом деле]

он со всей остротой возражает против толкования суждения как

связи представлений или же просто слов. Он говорит: «Конечно,

верно, что всякий раз в случае суждения, когда мы судим, напри_

мер, что золото (есть) желтое, в нашем сознании (Bewußtsein,

mind) происходит некий процесс. Мы должны обладать пред_

ставлением золота и представлением желтого, и эти идеи долж_

ны быть собраны в нашем сознании (Geist, mind) воедино»38.

Милль здесь в определенном смысле присоединяется к харак_

терной для эмпиризма интерпретации мышления: это собира_

ние, сопоставление представлений в душе. «Но, во_первых, очевидно, что это только часть того, что имеет место [в суждении]»39;

«но моя вера (Glaube, belief) [т. е., assensus, как говорит Декарт,

выражение согласия, заключенное в суждении] относится не к

представлениям, а к вещам. То, во что я верю [т. е. то, с чем я вы_

ражаю согласие, чему я в суждении говорю “да”], есть некий

факт»40. Отсюда мы должны заключить, что «есть» в предложе_

нии выражает фактичность самой вещи, ее бытие_в_наличии, а

не только представляет собой знак связи имен. С одной стороны,

это означает, что предложение соотносится с фактическим поло_

жением дел, с другой стороны, сказано: «есть» представляет собой

знак связи имен. Как устранить эту двусмысленность копулы?

Милль пытается сделать это, вводя членение совокупности

вообще всех возможных предложений на классы. Он различает

существенные и случайные предложения, в схоластических тер_

минах — эссенциальные и акцидентальные предложения. Как

он намерен это понимать, явствует из дальнейших обозначений,

которыми он снабжает свою классификацию предложений.

Cущественные предложения Милль называет также словесными

предложениями, а случайные обозначает как действительные41.

Он предлагает и другую характеристику, посредством которой

присоединяется к традиции и, как он полагает, к Канту. Сущест_

венные или словесные предложения называются аналитически_

ми, а действительные или случайные предложения—синтетиче_

скими. Кант сделал это различение путеводной нитью для своей

главной проблемы, поскольку для него вопрос стоял так: как

возможны синтетические суждения a priori? В этом вопросе

скрыто следующее: как возможна онтология как наука? Подраз_

деление предложений на классы, введенное Миллем, не согласу_

ется с кантовым, что, собственно, здесь безразлично. Сущест_

венное суждение всегда словесно, это означает, что существен_

ное суждение просто разъясняет значение слова. Оно относится не к действительному положению дел, а к значению имен. По_

скольку же значения имен вполне произвольны, то словесные

предложения, точнее, предложения, разъясняющие значения

слов, строго говоря, не истинны и не ложны. Для их истинности

нет никакого критерия в самих вещах, здесь важно только соот_

ветствие принятому словоупотреблению. Словесные, или суще_

ственные, предложения суть дефиниции. Простейшее и важней_

шее понятие дефиниции—это, согласно Миллю, понятие пред_

ложения, которое указывает значение слова, «а именно, или то

значение, которое оно имеет в общепринятом употреблении,

или то, которое говорящий или пишущий хочет с ним связать

для частных целей своего изложения»42. Дефиниция—это номи_

нальная дефиниция, разъяснение значения слова. Теория Милля

о предложениях не совпадает с тем, что он позже практически

проделывает в четвертой книге. Изложенное здесь лучше самой

его теории. «Дефиниция имени... есть полная сумма всех суще_

ственных предложений, которые могут быть образованы, так что

это имя входит в них в качестве субъекта. Все предложения, ис_

тина которых [хотя, собственно, Миллю не следовало бы так го_

ворить] содержится в имени, все такие предложения, которые

мы сознаем, просто слыша имя, включены в определение, если

только оно полно»43. Все дефиниции относятся к именам, но—и

тут положения теории, собственно, уже нарушены — «в некото_

рых предложениях ясно видно, что они не преследуют иных це_

лей, кроме определения имен, в то время как в других, помимо

объяснения значения слова, подразумевают, что имеется в нали_

чии (vorhanden ist, exisits) некая вещь, соответствующая слову. Но

подразумевают это [т. е. выражения наличного бытия того, о чем

высказываются] или нет, в каждом конкретном случае нельзя за_

ключить только из формы выражения»44. Здесь обнаруживается

слом номиналистического подхода. Милль должен выйти за пре_

делы последовательности слов, вернувшись к взаимосвязи того,

что эта последовательность слов подразумевает. «Выражения

‘Кентавр есть существо, у которого верхняя часть туловища человеческая, а нижняя — лошадиная’ и ‘треугольник есть прямо_

линейная фигура с тремя сторонами’ с точки зрения формы со_

вершенно одинаковы, хотя первое не подразумевает, что ка_

кая_то вещь, которая могла бы сообразовываться (comformable)

с термином, действительно существует [здесь сказано только,

что понимают под словом ‘кентавр’], в то время, как во втором

случае существование подразумевается»45. Милль говорит46, что

критерий различия между двумя этими предложениями, имею_

щими, на первый взгляд, один и тот же характер, состоит в том,

что в первом предложении вместо «есть» можно подставить вы_

ражение «означает». Вместо первого предложения я могу ска_

зать: «Кентавр означает существо и т. д.», и я могу так сказать, не

изменив смысла предложения. Во втором же случае: «треуголь_

ник есть прямолинейная фигура с тремя сторонами», я не могу

подставить вместо «есть» «означает», потому что тогда было бы

невозможно из этой дефиниции, которая представляет собой не

просто дефиницию слова, выводить какие бы то ни было истины

геометрии, что, тем не менее, происходит. Во втором предложе_

нии о треугольнике «есть» означает не то же самое, что «означа_

ет», но таит в себе некоторое экзистенциальное суждение. За всем

этим скрывается весьма трудная проблема: что следует понимать

под математическим существованием и как обосновывать его

аксиоматически. Милль использует возможность заменять

«есть» на «означает» в различных предложениях как критерий

для различения, с одной стороны, чистых дефиниций как объяс_

нений слов и, с другой стороны, предложений, высказывающих

существование. Отсюда видно, что он стремится толковать

«есть» в так называемых словесных предложениях или эссенци_

альных47 высказываниях в смысле «означает». Эти предложения

имеют своим субъектом слово_субъект. Слово_субъект как слово

подлежит определению, откуда и происходит название «словес_

ные предложения». Те же предложения, в которых «есть» выска_

зано в смысле «существует», суть действительные предложения, поскольку они подразумевают действительность. Действитель_

ность, как у Канта, равняется существованию.

С помощью упомянутой замены «есть» другим выражением в

аналитических, т. е. существенных, предложениях, Милль пыта_

ется избежать двусмысленности копулы и разрешить вопрос о

различных значениях бытия в «есть». Но легко видеть, что даже

при «замене» «есть» на «означает» в эссенциальных предложени_

ях копула все еще присутствует, а именно во флексии соответст_

вующей личной формы глагола «означать», введенного в качест_

ве замены. Нетрудно показать, что в каждом значении имени за_

ключено отношение к вещи, так что словесные предложения

Милля не могут быть полностью отделены от вещей, которые

они подразумевают. Имена, слова в широком смысле не имеют a

priori фиксированной меры содержания своего значения (объе_

ма). Имена, соответственно,— значения изменяются вместе с

перестраивающимся знанием вещей, и значения имен и слов из_

меняются всякий раз в соответствии с тем или иным преобла_

дающим моментом значения, т. е. в соответствии с преобладани_

ем определенного направления взгляда на вещь, которая так или

иначе этим именем именуется. Все значения, в том числе, каза_

лось бы, чисто словесные, происходят из вещей. Каждая терми_

нология наперед предполагает некое знание вещей.

В отношении деления предложений у Милля на словесные и

действительные нужно, стало быть, сказать следующее: Дейст_

вительные высказывания, т. е. высказывания о сущем, постоян_

но обогащают и модифицируют словесные предложения. Разли_

чие, которое виделось здесь Миллю,— это различие между вос_

приятием сущего, заявляющим о себе в расхожем понимании и

мнении так, как оно уже заложено в любом языке, и членораз_

дельным схватыванием и прослеживанием сущего, будь то в

праксисе или в научном исследовании.

Разделение предложений на словесные и действительные

нельзя провести в этом смысле, ведь все словесные предложения

суть только следы упадка действительных предложений. Милль

сам вынужден возражать против своего различения и опротесто_

вывать свою теорию, ссылаясь при более подробном разборе де_

финиций на то, что все словесные высказывания также находят_

ся в зависимости от опыта вещей. «Как следует определять имя, может оказаться не просто исследованием, сопряженным с серь_

езными трудностями и осложнениями, но и потребовать рас_

смотрений, проникающих глубоко в природу вещей, обозначае_

мых этим именем»48. «Единственное адекватное определение

имени — это [...] такое определение, которое устанавливает (an_

gibt, declares) факт, более того, всю совокупность фактов, вклю_

ченных в значение имени»49. Здесь недвусмысленно сказано, что

даже словесные предложения соотнесены с действительным по_

ложением вещей. Но к тому же, можно легко углядеть, исходя из

того наименования, которое Милль дает словесным предложе_

ниям, называя их эссенциальными, что [словечко] «означает»,

которое Милль подставляет в словесных предложениях вместо

«есть», тоже артикулирует некое высказывание бытия. Ведь они

называются так, поскольку они высказывают эссенцию, что_бы_

тие вещи. Гоббс сводил предложения вообще, propositiones, к

предложениям о что_бытии.

Тем самым двусмысленность копулы становится еще отчет_

ливее. Гоббсговорит, что все предложения высказывают что_бы_

тие, т. е. — некий способ бытия. Милль говорит: если не считать

словесных предложений, которые не должны, собственно, слу_

жить высказываниями о сущем, предложение как действитель_

ное высказывает нечто о существующем. Для Гоббса «есть», est,

означает то же самое, что и essentia, для Милля — existentia. Раз_

бирая второй тезис, мы видели, что эти понятия бытия некото_

рым образом зависят друг от друга и определяют каждое сущее.

Мы видим, тем самым, как онтологическая теория бытия отли_

вается в различные возможные логические теории связки «есть».

Нам не нужно здесь вдаваться в детали учения о действитель_

ных предложениях и способа, которым их интерпретирует

Милль, тем более, что он толкует их с помощью понятия сущест_

вования (экзистенции), действительности, в некотором индиф_

ферентном смысле и не видит здесь больше проблемы. Заметим

только, что ему известны три различные категории, три области

действительного: во_первых, чувства и состояния сознания,

во_вторых, субстанции телесного и духовного свойства и, в_третьих, атрибуты.Мытакже не можем заниматься здесь влия_

нием теории предложения у Милля на его учение об индукции и

умозаключении.

Мы должны запомнить: в теории Милля возникает особый

упор на экзистенциальное значение «есть»: «есть» в смысле «су_

ществует».