А. А. ГУСЕЙНОВ. Ответственна ли теория за практику?

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 

     

      Уже отмечалось, что нужно отличать подлинный марксизм от мнимого. Эта мысль для нашей дискуссии, как и для всей советской идеологии, оказалась спасительной. Без нее наша приверженность марксистскому мировоззрению была бы слишом тяжелой нагрузкой на совесть. Но не обманываем ли мы себя, утверждая, что административнокомандная система - мутант марксизма, что нельзя смешивать марксистскую идею с ее вульгаризацией Сталиным, Мао и т. д. ? Обратите внимание: подлинным оказывается марксизм замыслов (классических текстов), а мнимым марксизм реальных общественных опытов.

      Я спрашиваю: насколько правомерно, в научном смысле корректно говорить об этом различении подлинности замысла и ложности воплощения применительно к марксизму?

      Если бы речь шла об обычном духовном опыте - ну, скажем, о философии Спинозы, - то требование отличать классический канон от его позднейших интерпретаций, наслоений и искажений является вполне естественным. Ведь философия Спинозы не содержит претензий на воплощение, она не ставит задачу изменить мир, довольствуясь лишь его объяснением. Поэтому ее достоинства и недостатки заключены в ней самой, она в этом смысле схожа с песней, которая сохраняет свое качество несмотря на то, что ее исполнители лишены слуха. Иное дело марксизм, содержащий в качестве ключевого, центрального тезис о единстве теории и практики. Марксизм является программой общественного переустройства, и его достоинства выявляются только в процессе воплощения. Он в этом смысле схож с архитектурным проектом, который лишается ценности, если его нельзя воплотить в здании. Ленин говорил, что объективное содержание общественной теории определяется не субъективными намерениями ее создателей, а реальным соотношением классовых сил.

      С этой точки зрения теория ответственна за те превращения, которые она претерпевает в процессе практического воплощения. Прозвучавшая здесь аналогия с христианским учением, которое нельзя отождествлять со средневековой христианской практикой, мне также представляется не совсем уместной, так как христианство переносит реализацию своего идеала в некий другой мир и связывает его осуществление с непосредственной промыслительной деятельностью Бога.

      Во всяком случае, следует признать, что, разграничивая в марксизме <чистую> теорию классиков от ее <грязного> воплощения в административно-командной системе, мы судим его не по его собственным критериям.

      В. М. Межуев говорит, что марксизм органичен европейской культуре и представляет собой прорыв к свободе. Он обсуждает ту же самую идею, которая вдохновляла едва ли не всех великих философов и гуманистов. Но ведь не эта приверженность идее свободы делает марксизм марксизмом, а специфические пути борьбы за нее. Марксизм есть теория научного коммунизма, более конкретно: учение о всемирноисторической роли пролетариата. Поэтому утверждать, что это учение оказалось неверным, а сам марксизм тем не менее сохраняет свою первоначальную правоту, - значит совершать насилие над понятиями. Это все равно, как если бы мы сказали, что идея вечного царства ложна, а христианство истинно. Нельзя говорить о марксизме, выхолостив из него то, что является в нем, по его же собственному признанию, самым основным.

      Маркс, конечно, был гениальным философом, экономистом, оказавшим колоссальное, не всегда, может быть, видимое влияние на духовное развитие человечества. Но, во-первых, против этого никто не возражает, оспорить это просто невозможно. А, во-вторых, в такой постановке вопрос теряет социальную остроту. В этом ряду, где находятся Платон, Гегель, Адам Смит, Карл Маркс занимает свое почетное место. Но разве это нас интересует, когда мы задаемся вопросом: умер ли марксизм? Нас интересует марксизм как идеология нашего общества, как социальный проект, осуществлением которого наша 73-летняя история была.

      Вот о чем идет речь. И в восточноевропейских странах, сбрасывающих с себя марксистскую идеологическую оболочку, я полагаю, также не сомневаются в выдающихся интеллектуальных качествах и достижениях классиков марксизмаленинизма. Не в том вопрос, что представляет марксизм как явление культуры, а в том, можно ли жить согласно его предписаниям. Не в том вопрос, имеет ли смысл читать и изучать <Капитал>, а в том, связывать ли свое счастье и будущее с его изучением. И здесь не так-то легко отделаться рассуждениями о подлинном и мнимом марксизме. Надо ясно сказать, что в подлинном марксизме обусловило его мнимость, надо ясно ответить на вопрос о судьбе научного коммунизма, который (и именно как программа деятельности класса) является его пафосом и средоточием.

      Теперь я вернусь к вопросу о том, в какой мере марксистская теория ответственна за социалистическую практику.

      Давайте прежде всего задумаемся, насколько корректна и точна сама такая постановка вопроса. Ясно одно - что он вполне выдержан в марксистском духе. Именно марксизм соразмеряет социально-философскую теорию с общественной практикой, стремясь таким путем выявить качество, степень истинности первой. И тем авторам, которые, отвечая утвердительно на вопрос об ответственности марксистской теории за деформации социалистической практики, считают это достаточным основанием для того, чтобы отмежеваться от данной теории, приходится сказать нечто мало для них приятное: они придерживаются сугубо марксистской парадигмы мышления. Ведь не придет же убежденному либералу в голову мысль взвалить на Дж, Ст. Милля вину за злоключения демократии в Англии? Насколько научно, корректно и нравственно оправдано отказываться от марксизма, руководствуясь марксистской же логикой, пусть разбираются те, кто это делает. Меня же, поскольку я от марксизма отказываться не собираюсь, постановка вопроса об ответственности теории за вытекающие из нее социально-практические следствия вполне устраивает.

      Теперь о точности формулировки. Социально злободневные, публицистически заостренные теоретические споры имеют много преимуществ. В них теория обнаруживает . необычайный боевой дух, предстает яркой, расцвеченной, являет себя как витальная, жизнетворящая сила. Но эти же споры имеют очевидные недостатки, основной среди которых состоит в том, что они (и с точки зрения аудитории, и по существу дела) не могут удержаться в границах профессиональной компетенции и потому оказываются приблизительными, многозначными, неопределенными, часто подходят к той опасной черте, когда логика захлестывается страстями, академическая кафедра оказывается лотком на рыночной площади. Такой дилетантизм особенно опасен именно в практически ориентированных дискуссиях, где слово становится делом. И потому в них крайне важна строгость суждений, точное обозначение понятийного, терминологического смысла употребляемых слов. Возвращаясь к интересующему нас вопросу, в какой мере марксистская теория ответственна за социалистическую практику, надо сказать: здесь три смысловых единицы и все они характеризуются неопределенностью, допускают существенно различные интерпретации.

      Во-первых, что понимать под марксистской теорией? Как ее идентифицировать? Только ли по текстам Маркса? Или Маркса и Энгельса? Или также Ленина? Или, может быть, всех мыслителей, считавших себя и слывших марксистами?

      Если быть чутким к реальности и уважительно относиться к истории марксизма, то в предметное поле размышлений следовало бы включить как минимум тексты всех трех классиков. Однако, учитывая, что в истории марксизма были многочисленные попытки отделить Маркса от Ленина, да и сегодня многие авторы проблему соотношения марксистской теории и социалистической практики склонны сводить к оппозиции Запада и Востока, европейства и азиатчины, с точки зрения социальной сути дела и своеобразной чистоты <эксперимента> представляется более целесообразным ограничиться только произведениями Маркса, включая сюда, разумеется, и те, которые написаны им совместно с Энгельсом. Поскольку даже при таком ограничении материал остается очень большим и противоречивым, ибо Маркс писал много, на разные темы, в разное время, по разным поводам, то очень непродуктивно превращать интерпретацию Маркса в войну цитат. При таком подходе из Маркса можно сделать кого угодно, в том числе и проповедника на манер тех моралистов, над которыми он издевался с необычайным сарказмом. Ведь сделали же из Ленина сторонника идеи о приоритете общечеловеческих ценностей перед классовыми! Чтобы избежать подобного произвола в толковании, надо брать существенные, концептуально значимые положения, составляющие неотъемлемое звено в общей логике социальной философии, исторической теории Маркса. В этой связи мне, хочу еще раз подчеркнуть, непонятна позиция тех участников дискуссии, которые утверждают, что марксизм в целом остается жизнеспособной теорией, хотя заключенное в нем учение о всемирно-исторической роли пролетариата устарело. Но ведь эта <устаревшая часть> и есть самое основное, самое специфическое в марксизме. Кто бы что бы ни говорил, Маркса отличает от других социальных мыслителей не диалектическая методология, не философский материализм и даже не их счастливое сочетание, а прежде всего и главным образом пролетарски аргументированный коммунизм, та конкретная посткапиталистическая перспектива, всестороннему обоснованию которой посвящены все его труды. Без учета данного обстоятельства нельзя правильно понять Маркса. Э. Ю. Соловьев говорил, что Маркс грубо, с непонятной ядовитостью прошелся по страницам истории философии, отодвигая назад великие и протаскивая вперед второстепенные фигуры. В каком-то смысле так оно и есть.

      Но эта констатация мало что нам дает и даже может подтолкнуть к ложным заключениям, если не учесть, что Маркс в истории философии, как и во всех других своих занятиях, искал лишь (или прежде всего) аргументы в пользу коммунистической теории. И нет ничего удивительного в том, что под таким, очень специфическим углом зрения сильно сместились пропорции философских величин. Нельзя признавать истинность христианства, отрицая, что Иисус Христос был сыном бога. Точно так же нельзя признавать истину марксизма, обходя стороной <Манифест Коммунистической партии> или стыдливо умалчивая Марксову апологию Парижской коммуны. Итак, марксистскую теорию, меру ответственности которой мы хотим выяснить, можно конкретизировать как коммунистическое учение Карла Маркса.

      Во-вторых, слишком аморфным, расплывчатым является понятие социалистической практики. И дело не только в том, что она различаете^ от страны t сТране. Даже согласившись, что мы будем говорить о советском опыте, необходимо уточнить, о каком периоде идет речь - о 20-х годах? О сталинском периоде? О брежневском застое? Или, может быть, о советской истории в целом? Чтобы не уходить от сути интересующего нас вопрйса и^ё облегчать себе задачу, следует рассмотреть социалистическую практику в форме сталинизма и по преимуществу сталинизма 30-х годов, то есть в той ее форме, которая по мнению критиков социализма является самой уродливой, а по мнению его сторонников - самой героической. Необходимо, далее, конкретизировать социалистическую практику применительно к различным сферам общественной и личной жизни, взяв за отправной и существенный пункт социально-политическую сферу, которая считалась основной и была особенно тщательно контролируема, идеологически оберегаема, наиболее полно охвачена партийно-государственной волей. Понятие социалистической практики, соотносимое с марксистской теорией, уточняется, таким образом, как социально-политический эксперимент сталинизма.

      Наконец, в-третьих, необходимо особо оговорить, в каком смысле можно вести речь об ответственности, то есть вине, теории. Марксизм претендует на то, чтобы быть наукой об обществе (вспомним: превращение социализма из утопии в науку!), и его надо оценивать по соответствующим критериям. Если историческая теория научна, если она объективно отражает реальное состояние общества и тенденции его развития, то ей нельзя вменять в вину содержащиеся в ней социальные выводы и прогнозы, точно так же, например, как и сейсмологу - разрушительные последствия предсказанного им землетрясения. Мера ответственности науки в основном совпадает с мерой ее объективности. Связывать же объективность суждений, которая всегда является относительной, с ответственностью, в особенности с моральной ответственностью, можно лишь в очень условном смысле.

      Духовная продукция не обладает степенью обязательности, достаточной для вменения вины: плохие стихи - не читай, сомнительное суждение - отвергни его. В конце концов, и в природе не все совершенно. Но здесь следует иметь в виду одно различие. Связь идей с действительностью бывает как минимум двоякого рода: они отражают действительность и задают план человеческой деятельности. В первом случае если и можно говорить об ответственности идей, то только в смысле их истинности, того, насколько они соответствуют наличной реальности. Во втором случае, где речь идет о том, насколько созидаемая реальность соответствует заданным идеям, понятие ответственности приобретает более строгий и свой собственный смысл, в особенности тогда, когда социальная программа содержит настойчивые требования и принудительные механизмы своего осуществления.

      Об ответственности марксистской теории в наших сегодняшних дискуссиях говорится именно в этом втором смысле.

      Маркс и Сталин рассматриваются по модели архитектора и прораба. Полного соответствия в таких случаях, конечно, не бывает. Но речь и не идет об этом. Кто-то сказал, что кончик циркуля, каким бы тонким он ни был, оказывается слишком толстым для математической точки. И тем не менее циркуль - не линейка, и он предназначен для точек и окружностей, а не для линий. Точно так же, каким бы грубым и уродливым социалистическое здание ни казалось, основной вопрос состоит в том, чтобы выяснить, по марксовым ли чертежам оно строилось или нет.

      Сформулированный в самом начале вопрос теперь может быть уточнен следующим образом: в какой мере социальнополитический эксперимент сталинизма явился воплощением коммунистической теории Карла Маркса. Ответ на него требует всестороннего и глубокого исследования, я коснусь лишь одного (не самого основного) его аспекта, определяемого моими профессиональными интересами, и попытаюсь рассмотреть, насколько насаждаемые сталинской партийногосударственной идеологией этические установки соответствовали позиции Маркса в области этики. При этом я вынужденно буду ограничиваться грубой сутью дела, оставляя в стороне многие достаточно важные тонкости.

      На рубеже 20-30-х годов в нашей стране на уровне официально санкционированного общественного сознания мораль понималась в духе социально-классового утилитаризма. Речь шла не об абстрактном отождествлении морали с общественным благом, а о вполне конкретном ее сведении к целям укрепления социализма в том виде, в каком эти цели воплощались в партийных решениях и повседневных государственных мероприятиях. Несколько вульгаризируя, господствующую, задаваемую официальной идеологией этическую установку можно было бы сформулировать так: морально то, что служит интересам Советского государства. Назначение морали усматривалось в том, чтобы санкционировать, освящать практическую целесообразность, включая экономические штурмы, коллективизацию, индустриализацию, обострение классовой борьбы, крепостную дисциплину, борьбу с <врагами народа> и т. п. , возводить в добродетель нужду партийно-государственной повседневности.

      Социально-утилитаристская этическая модель 30-х годов с ее отрицанием в морали какого-либо общечеловеческого содержания, сведением моральных оценок к политическим, дискредитацией лично значимых целей, автономии личности и рядом других моментов подводила к мысли, что мораль не имеет специфического содержания и самоценного значения (отсюда и отсутствие этики как специальной области знаний), что то место, которое в сердце человека и жизни общества обычно занимала мораль, вполне заменяется сознанием справедливости социалистического дела, стратегией и тактикой пролетарской борьбы, а если быть вовсе точным, заменяется партийными решениями. Интересующая нас грубая суть дела состоит, следовательно, в том, что мораль вытесняется и подменяется конкретной практической борьбой, которая понимается как борьба рабочего класса за построение нового, социалистического общества. Вот эту-то подмену нам и надо осмыслить в сопоставлении с этическими убеждениями Маркса.

      Этику Маркса по устоявшейся в нашей литературе за последние тридцать лет традиции истолковывают как особую теорию морали, которая, конечно, отличается от теорий Аристотеля, Канта, других философов, но тем не менее располагается в том же ряду, как бы венчает его. На мой взгляд, такое представление является неверным, в нем теряется историческая специфика подхода Маркса к нравственным, как, впрочем, и ко всем другим духовно-практическим проблемам. Классические этические теории исходили из представлений о нравственном несовершенстве мира, порочности человеческих нравов, они все выросли из констатации противоречия между добродетелью и счастьем. Однако они полагали, что природный и социальный мир в принципиальном, качественном смысле является неизменным, и потому решение этической проблемы переводили в духовный, по преимуществу в индивидуально-духовный план. Классическая философия выработала различные этико-нормативные модели (стоическая, эвдемонистическая, утилитаристская и т. д. ), которые разворачивали перед индивидами перспективу духовно-нравственного возвышения, способного дополнить, компенсировать неизбежную порочность реально-чувственного бытия. Этическое эльдорадо располагалось где-то над миром (во вторичном, духовно заданном опыте, в мотивации) или рядом с ним (типичный пример - философские или религиозные общины), но не в самом мире. Мораль при таком понимании являлась особой, самостоятельной формой человеческой подлинности, таким специфическим духовным образованием, через приобщение к которому индивид поднимался до своего сущностного предназначения. Она призвана была задать ту доброту, человечность, справедливость, которые отсутствуют или которых явно недостает в повседневной, сопряженной с земными заботами жизни.

      Как же отнесся Карл Маркс к классической этике, к тем программам нравственного совершенствования человека и общества, которые она предлагала? Здесь надо подчеркнуть два момента. Во-первых, он полностью разделял социально-критический пафос классической этики, был согласен с пессимистической оценкой общественных нравов и пониманием морали как разрешения противоречий между индивидом и родом, счастьем и добродетелью. Нормативный идеал Маркса - это общегуманистический идеал европейской культуры: равенство, справедливость, человечность, любовь, братство, способность к гармоническому общежитию. В его трудах можно найти много высказываний, свидетельствующих, что для него добрая воля, <золотое правило> нравственности, достоинство личности являются самоочевидными и безусловными моральными истинами. Во-вторых, Маркс полагал (и это резко отличает его от философов прошлого, которые только объясняли мир), что общественное бытие может быть преобразовано на основе гуманистического идеала, что мораль может с небес вернуться на землю, а добродетель сомкнуться со счастьем в самой что ни на есть живой жизни. Он выдвинул идеал морального, достойного человека бытия. Коммунистическая перспектива, обозначенная им как ассоциация, в которой свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех, является по сути дела не чем иным, как общегуманистическим моральным идеалом, сформулированным в качестве исторической задачи, программы действия.

      Таким образом, если вообще можно говорить об этике Маркса, то ее следует назвать практической этикой. Маркс не создает никакой особой теории морали, он не выдвигает никаких новых моральных формул и нормативных идеалов.

      Он считает, что мораль является превращенной формой общественной связи, существование которой оправдано до тех пор, пока общественное бытие характеризуется внутренней деформированностью, глубокой порочностью. Однако в той мере или поскольку общественное бытие приобретает морально совершенное качество, существование морали в идеальной форме как совокупности абстрактных норм лишается смысла и обнаруживает свою иллюзорность. Поэтому коммунисты являются практическими гуманистами и с точки зрения морали, противостоящей порочному бытию, они переходят на точку зрения борьбы за моральное бытие.

      Но как перейти от порочного состояния общества к нравственному, от старого, торгашеского, раздираемого злобой и пропитанного жестокостью мира к коммунистическому братству, как придать человеческому существованию достойный смысл? Где та сила, которая выведет людей на праведный путь, и что представляет собой то чистилище, пройдя через которое грязные станут чистыми? Сила эта - пролетариат, а чистилище - революция. Вот ответ Маркса. Хотя рабочие чисто нравственно более импонировали Марксу, чем какие-либо другие социальные силы (все помнят, видимо, Марксовы слова, что с загрубелых лиц пролетариев сияет человеческое благородство), он был далек от идеализации их нравов. Он, однако, полагал, что пролетариат будет нравственно расти и достигнет качественного состояния, открывающего для человечества новую нравственную перспективу, в ходе борьбы против капитализма, в процессе его превращения из класса <в себе> в класс <для себя>, прежде всего и главным образом в процессе революции. В <Немецкой идеологии> есть слова, на которые обычно не обращают достаточного внимания, а они между тем несут большую концептуальную нагрузку. Если бы даже, пишут Маркс и Энгельс, господствующий класс можно было бы низвергнуть помимо революции, тем не менее для перехода к новому строю революция все равно необходима, ибо без этого люди не смогут сбросить с себя всю мерзость старого строя.

      Пролетариат выполняет свою нравственную миссию не <поиндивидуально>, а коллективно, как класс, и не путем духовного совершенствования, культурного роста, а в ходе политической революции.

      А это как раз и означает, что коммунистическая мораль сливается с революционной борьбой пролетариата. Философам не надо искать новых этических формул, а тем, кто хочет послужить человечеству, не надо уходить в пустыни, предаваться аскезе, заниматься благотворительностью или на какой-либо иной манер демонстрировать индивидуальную самоотверженность; научный коммунизм предлагает им другой путь - включиться в практическую борьбу рабочего класса по свержению власти капитала и кардинальной переделке всего строя жизни. Такова принципиальная позиция Маркса.

      Если бы нам надо было бы дать нормативную характеристику этики Маркса наподобие того, как этика Аристотеля считается эвдемонистической, а этика Канта - этикой доброй воли, то ее следовало бы назвать этикой революционной борьбы. Маркс не просто связывает этику с изменением мира, притом с изменением совершенно определенного (пролетарски-коммунистического!) толка, по его мнению, такая мироизменяющая деятельность снимает, делает излишней мораль в ее традиционном качестве всеобщего абсолютного критерия оценки. <Коммунисты не проповедуют никакой морали>, - читаем мы в <Немецкой идеологии>. И тогда, когда сталинская идеология низводила мораль и этику до политической целесообразности пролетарского государства, она ничуть не отступала от Марксова учения. Напротив, следовала ему. Конечно, хотя Маркс и допускал революционный террор, понимал, что логика политической борьбы потребует от рабочих действий грубых и тяжелых для человеческой совести (как, например, расстрел заложников парижскими коммунарами), тем не менее он не предполагал, что новый строй придется насаждать огнем и мечом, а поддерживать тотальным насилием. Но это уже другой вопрос, относящийся к психологии и гносеологии, он не имеет прямого отношения к разбираемой проблеме о принципиальном соответствии Марксовой программы и ее сталинского воплощения.

      Это маленькое этическое рассуждение показывает, что советская, в том числе и прежде всего сталинская, практика и коммунистическая теория Маркса связаны между собой более органично и существенно, чем нам хотелось бы думать. Но почему же все-таки многие, едва ли не все марксисты сегодня отмежевываются от этой связи? Я думаю, по той причине, по которой <благородный> властитель приказывает убить провокатора, услугами которого он предварительно воспользовался. Если это сравнение кажется слишком грубым, можно предложить другое. Уподобим марксизм кораблю, попавшему в сильный шторм. В таких случаях, чтобы спасти корабль, приходится сбрасывать груз. Первым делом за борт полетел Сталин и все те, кто были после него.

      Сейчас взялись за Ленина и подумывают о самом Марксе.

      Не надо впадать в самообман и изображать дело таким образом, будто сбрасывается ненужный, чуть ли не контрабандный груз. Нет. Просто начали сбрасывать то, что лежало в верхних трюмах. И когда от него освободились, пришлось спускаться в нижние. Люди, которые, не желая успокоиться на Сталине, начали сегодня сбрасывать с пьедесталов Ленина и косо смотрят в сторону Маркса, хорошо знают, что они делают. Они более последовательны и точны в оценке марксизма, чем многие профессора. Приходится признать: жизнь, логика политической борьбы выявляет ту внутреннюю связанность методологических оснований марксизма с его плебейскими следствиями, которую так неприятно сознавать и так не хотят видеть многие современные теоретики этого учения.