В. И. ТОЛСТЫХ. Суть дела, или Что не надо упрощать. . .

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 

     

      Меня смущает, что нынешняя критика марксизма, за редкими исключениями, ведется не на уровне мысли самого Маркса. Отчетливо проступает тенденция <опустить> его до себя, своего собственного уровня, а то и расхожих, чисто идеологических представлений о сущности марксистского учения, пустивших глубокие корни не только в обыденном, но и теоретическом (научном) сознании. Звучит обидно, но это так, в чем легко убедится каждый, кто, зная Маркса <из первых рук>, сопоставит его взгляды, взятые в их целостности и общеисторическом контексте, с некоторыми обвинениями и уничижительными суждениями, прозвучавшими и в нашей дискуссии.

      Маркс прекрасно знал, что любые идеи представляют собой исторические и преходящие продукты, многократно высказывался по этому поводу и никогда не претендовал на собственную непогрешимость. Но его задевало, когда он встречался с недобросовестной критикой, восклицая в адрес некоторых своих оппонентов: <О, если бы эти люди хотя бы читать умели!> ' Читать - значит сопоставлять, считаться с конкретными историческими обстоятельствами, логикой рассуждений, а не выдергивать цитаты, отдельные, пусть и существенные, не подтверждаемые практикой, которая всегда богаче любых представлений, суждений и выводов. Обескураживает самоуверенность и отчаянная смелость многих современных ниспровергателей марксизма, видимо, рассчитывающих на то, что возразить им будет некому. Однако, когда берешь себе в оппоненты мыслителей такого ранга, как Маркс и Энгельс, надо заранее учитывать, что они и мертвыми могут за себя постоять, разумеется, в честном споре. Напомню хорошо известное высказывание Ф. Энгельса, показывающее, что они с Марксом не заблуждались насчет того, что может произойти не только с <доктринальными основами> их идей, но и с революцией, когда она произойдет на практике. <Во всякой революции неизбежно делается множество глупостей так же, как и во всякое другое время; и когда, наконец, люди успокаиваются настолько, чтобы вновь стать способными к критике, они обязательно приходят к выводу: мы сделали много такого, чего лучше было бы не делать, и не сделали многого, что следовало бы сделать, поэтому дело и шло скверно>

      Но странное дело, посвятившие им многочисленные тома своих исследований западные историки и философы <не догадались> их перечеркнуть, отменить, настаивать на их исторической несостоятельности и несправедливости. Не поздоровилось бы и питавшим их идейным течениям, анализу которых основоположники марксизма уделили немало места и времени. Так что дело даже не в том, как понимать связь теории с практикой, а в более уважительном, беспристрастном отношении к историческому процессу как таковому, в умении считаться с реальностью и проникать в глубинные истоки хода событий. Вон сколько <глупостей> совершено за годы перестройки, сколько сделано того, чего не следовало бы делать, и не сделано того, что следовало бы сделать (и пролилась уже кровь, и имеется немало жертв, казалось бы, ее благие намерения дискредитирующих), но сторонники радикального обновления общества, насколько я заметил, от перестройки не отказываются. Не все ясно - сейчас это очевидно - с самими <доктринальными основами> перестройки, но мы уже упрямо продолжаем начатое дело, пробираясь через строй таких сомнительных в своей мыслительной ценности идей-лозунгов, как <ускорение>, <больше социализма>, <регулируемый рынок> и т. д. и т. п.

      Тем радикально мыслящим реформаторам, которые усомнились в том, нужен ли Маркс перестройке, можно посоветовать вдуматься, скажем, в такую постановку вопроса: <Дело не в том, в чем в данный момент видит свою цель тот или иной пролетарий или даже весь пролетариат. Дело в том, что такое пролетариат на самом деле и что он, сообразно этому своему бытию, исторически вынужден будет делать> '.

      Отвечая на него, Маркс и Энгельс, несомненно, как это стало очевидно сейчас, дали неверный ответ, возложив на плечи пролетариата непосильную ношу мессианской роли и ответственности. Но ведь вопрос поставлен верно, и отвечать на него приходится и сегодня, не надеясь на то, что помогут, сами собой <сработают> мудрые законы о земле, собственности, аренде, предпринимательстве и т. п. Вот мы днем с огнем ищем скрытых и бичуем открытых противников перестройки, делим самих себя на <правых> и <левых>, <чистых> и <нечистых>. Но мало кто удосужился заняться анализом объективных мыслительных форм, как их определял Маркс, чтобы пробиться к действительному положению и интересам субъектов общественного производства - <рядовых> крестьян, рабочих, интеллигентов. Наше внимание сосредоточено на председателях колхозов, гос- и партбюрократах, всех власть предержащих, находящихся на свету и в тени, а между тем судьба начатых реформ в конечном счете зависит от тех, кого до сих пор считают (разумеется, не на словах - на деле!) всего лишь <винтиками>, способными голосовать да участвовать в разного рода манифестациях.

      Лично мне Маркс помогает понять и смысл перестройки, и ее движущие силы, и глубокие противоречия, в которых она оказалась (да и сам язык, понятийный аппарат, коим пользуются современные критики Маркса, является насквозь марксистским, если внимательнее приглядеться).

      Не желая морализировать и поучать кого бы то ни было, хотел бы вернуться к этическому аспекту нашего нынешнего отношения к Марксу и марксизму. В надежде, что откровенный разговор на эту тему окажет положительное воздействие на становление нового мышления, выработку так называемой <идеологии обновления>.

      Несомненно, мы много потеряли оттого, что когда-то уклонились от спора о Марксе, никогда не прекращавшегося в западноевропейской общественной мысли и искусственно прерванного в России после Октября 1917 года (если, конечно, не считать спором <игру в одни ворота>, именуемую критикой антимарксистских течений и концепций <врагов социализма>). Первыми из спора, вслед за меньшевиками и эсерами, были выключены философы, составившие авангард высланных за границу в 1922 году интеллектуалов.

      С тех пор марксизм в России можно было сколько угодно <развивать и обогащать>, при непременном условии, что вы не усомнитесь ни в одном из его принципов и постулатов.

      Неприкасаемыми стали и Маркс с Лениным, и все то, что затем получило наименование марксизма-ленинизма. И надо признать, что деформация учения Маркса приобрела вполне целенаправленный характер: сначала его превратили в чистую идеологию (идеологию сталинского <Краткого курса>), а впоследствии, уже ближе к нашим дням, появилась особая, доцентская или профессорская, форма доктринерского марксизма, целая система схоластически::, оторванных от реальности понятий, каковую, собственно, сейчас и ниспровергают. К обсуждению теории и идей самого Маркса, взятых в их первозданном виде и значении, мы еще не приступали.

      Результаты - налицо. Непогрешимый еще недавно Маркс сегодня кругом не прав, сплошь ошибочен и неприемлем, его третируют как <мертвую собаку>, начисто отказывая ему в каком-либо позитивном содержании. Что само по себе подозрительно. Но нам не привыкать к такого рода вивисекциям, которым, когда нужно было, подвергались и Платон, и Фрейд, и русские философы, и многие другие мыслители, если выяснялось, что они вплотную не подошли к диалектическому материализму и не остановились перед истматом. Однако сугубо негативная позиция по отношению к любой серьезной идее, вошедшей в историю общественной мысли, изначально непродуктивна и сама не выдерживает критики. Ибо, как проницательно заметил Гегель в своей <Эстетике>, <негативное суждение с благородной миной возвышается над сутью дела, не проникая в нее и не постигая ее позитивного содержания. . . Люди часто думают, что они разделались с вещью, справедливо обнаружив в ней недостатки. Они правы, но вместе с тем и не правы, ибо не постигают положительной основы вещи. Искать повсюду дурное, не видя в нем ничего положительного, подлинного, есть признак величайшей поверхностности> '.

      Это относится не только к Марксу и его идеям. Недавно я прочитал большую работу критика-литературоведа, посвященную Маяковскому, где <лучший и талантливейший поэт нашей советской эпохи>, как его определил Сталин (руководствуясь своими, явно политическими соображениями), объявляется бесталанным графоманом, лживым и искусственным во всех своих ипостасях, вплоть до бытовых привычек и любовных увлечений. Не помогли Маяковскому даже авторитетные высказывания-признания Пастернака и Марины Цветаевой, увидевших в нем большого поэта-лирика. Как это <по-нашенски>, по-русски - возносить так возносить, низвергать так низвергать! Негативная критика чего бы то ни было - отдельных личностей, государства, общества, событий - достигла у нас такого размаха и непримиримости, что мало-мальски думающий и самостоятельный человек не может однажды не встать перед вопросом: а не идет ли на смену одной лжи другая, не менее вредная и опасная?

      Нет ли и здесь какого-то подвоха, скрытого идеологического интереса? Наблюдая нынешний шабаш вокруг Маркса, замечаешь любопытное человеческое явление: все те, кто задолго до перестройки и гласности относился к Марксу либо скептически, либо отрицательно, как-то умудрялся обойтись без заверений в верности марксистской идеологии и цитирования ее классиков, сейчас ведут себя спокойно, рассудительно, находя в учении Маркса даже какие-то достоинства и верные положения: в то время как его современные ниспровергатели, будто впав в беспамятство, неистово отрекаются от своего недавнего кумира и идола.

      Я намеренно полемически заостряю обсуждаемую тему, чтобы зафиксировать разрыв с традициями, выработанными серьезной общественной мыслью. В качестве примера, достойного подражания, сошлюсь на критику марксизма Н. А. Бердяевым, который отмечал <двойственность>, внутреннюю противоречивость учения Маркса и усматривал первородный грех последнего даже не в его экономической теории, а в вышедшем на первый план мессианизме. Бердяев считал Маркса <замечательным экономистом> и высоко ценил <правду> его анализа (критики) капиталистической цивилизации. Он оспаривает расхожие в те времена упреки Маркса в апологетике экономического детерминизма, в недооценке культуры и личности, характеризуя его учение как особого рода индетерминизм и даже идеализм. Более того, Бердяев говорит о возможности <духовного марксизма>, выделяя в Марксовой критике капитализма тезис о подчинении человека экономике, пленении его жизнедеятельности <царством необходимости>, которое, заметим, русский мыслитель отнюдь не идеализировал (что, например, делает уважаемый А. С. Ципко), и с симпатией отнесся к мысли автора <Капитала> о свободе, возможной лишь за пределами материального производства. В своем отрицании капитализма Маркс, по мнению Бердяева, был вполне экзистенциален и гуманистичен, пытаясь пробиться через завесу философии <здравого смысла> и очевидных прагматических успехов капитализма.

      Не правда ли, интересно: испытавший в молодости притяжение марксизма Бердяев (<легальный марксист>), порвав с ним, тем не менее отдает ему должное, отмечает его сильные стороны, выявляет позитивное содержание, которое ему не по душе и противоречит его собственным воззрениям, а сегодняшние отрицатели Маркса, как будто они всю жизнь исповедовали экзистенциализм или религиозную философию, отправляют Маркса на свалку или в анналы истории как ненужный хлам идей, никогда не имевших корней в действительности?! Ныне редко кто заявит, что он <марксист> или <ленинец> по убеждениям, вспомнив, что еще вчера в лекциях, диссертациях и книгах шагу не мог ступить без ссылок на авторитет Маркса или Ленина. Речь идет не о Марксе, который, безусловно, останется в истории общественной мысли в ряду великих мыслителей прошлого, несмотря на все свои заблуждения и ошибки, а о нас, с которыми опять <что-то происходит>. . .

      Разумеется, нелицеприятная критика марксизма и Маркса в контексте реально развивающейся истории и изменений, происходящих в общественном сознании, - это одно, а <охота> на Маркса, шельмование марксизма - нечто совсем другое, недостойное людей науки. С идеями вообще надо обращаться поосторожнее. Они, даже самые <утопичные> и <завиральные> (на первый взгляд), возникают не на пустом месте, и, прежде чем их отринуть или осудить, надо бы выяснить их реальные истоки и почему они торжествуют или терпят поражение. Многие из нас только сейчас начинают понимать все величие и практическую истинность учения Платона о <сверхчувственной> природе идей, мудрую отвлеченность кантовского <категорического императива>, житейскую пользу фрейдовского преувеличения сферы <подсознательного>, пророческую проницательность критики революции авторов знаменитых <Вех>, и многое другое в сокровищнице человеческого интеллекта, что еще недавно обличалось, отвергалось с <марксистских позиций>. Нынешний кризис марксизма, воспринятый многими на эсхатологический манер, надо бы объяснить спокойно, по-деловому, без митинговых обличений и заклинаний, проникших, увы, и в научную среду.

      В молодости мне нравилась формула Белинского <только дурак не меняет своих убеждений>. Но с годами, и особенно в наши дни, когда поменять свои воззрения и симпатии можно <с легкостью в мыслях необыкновенной>, без ущерба для здоровья и общественного положения, и никто не потребует от тебя даже раскаивания в своих былых <заблуждениях>, эта формула вызывает у меня какой-то внутренний протест. В ней скрывается моральный изъян, стирающий разницу между потребностью интеллекта пробиться к истине, самодвижением ищущей мысли и беспринципностью, а то и обыкновенным отступничеством. Совсем недавно я утвердился в своем сомнении, вычитав в дневниках В. Г. Короленко, как он с грустью констатировал, что наступают времена (шел 1918 год!), когда мировоззрение, по его словам, кажется, уже не вырабатывают, а выбирают.

      Удивительные вещи происходят в нравах и нравственности общества в эпоху перестройки и гласности, достойные стать предметом междисциплинарного исследования с участием этиков, психологов, физиологов, психиатров и др.

      Поразительную активность по разоблачению и ниспровержению марксизма развили многие из тех, кто активно участвовал как раз в <развитии и обогащении> марксистской идеологии в недавние времена. Философ, защитивший в июне 1986 года докторскую диссертацию по теме <Философские предпосылки становления и развития учения Карла Маркса о первой фазе коммунистической формации>, буквально через год-два публикует статьи, где камня на камне не оставляет от <доктринальных основ> марксизма вообще, отвергая саму возможность построения социалистического общества.

      А вот писатель, не по своей охоте (поверим ему на слово) принимавший участие в травле Пастернака, оправдывающий себя не тем, что <бес попутал>, а тем, что тогда <все так поступали>, взялся перечитывать Ленина, чтобы уличить его в кровожадности, сознательном стремлении извести крестьянство, превратить пролетариев в завистливых люмпенов, <шариковых>. Многие писатели и кинематографисты, десятилетиями перелагавшие господствующие идеологемы в художественные образы, искавшие и находившие светлые стороны, положительных героев в реальной действительности, принялись с рвением и упоением разоблачать все и вся, чему поклонялись, с чем так долго мирились и соглашались. Не знаю, как кого, а меня очень интересует сам механизм столь скоропалительной трансформации взглядов и ориентаций, превращающий сознание в предмет (объект) манипуляции внешних сил и воздействий.

      Это, за редким исключением, отнюдь не акт посетившего <свыше> прозрения и не освобождение от индивидуального заблуждения или вынужденного конформизма. Тут, наверное, придется все-таки обратиться к Марксу и воспользоваться введенным им в оборот понятием превращенной формы, которая помогает понять феномен ложного сознания как отражения общественно необходимой видимости отношений, все еще господствующей в действительности и воспроизводимой в представлениях ее <высоколобых> субъектов.

      Вопрос в том, насколько нынешний процесс обновления идеологии свободен от автоматизма и натурализма (вульгарности) мыслительного воспроизводства реальности в новых исторических условиях и не являемся ли мы свидетелями и соучастниками процесса появления новых мифологем и идеологом. Так что отношение к марксизму - в рамках тяжкого преодоления фетишизма социокультурной деятельности - выступает чем-то вроде лакмусовой бумаги определения действительного содержания советской идеологии, еще по-настоящему не осмысленного. Такова объективная сторона современного мыслительного процесса, в котором мы все участвуем, являясь одновременно истцами и ответчиками.

      Но есть и субъективная сторона того же самого процесса, которую нельзя недооценивать. Дело ведь не в самом факте изменения сознания, перемене точки зрения, что, вспомним, довелось испытать, пережить даже <твердокаменному большевику> Ленину под конец его жизни. Под давлением меняющихся жизненных обстоятельств, в ходе собственного интеллектуального развития убеждения меняли и Белинский просветительские и примиренческие по отношению к действительности на революционно-демократические, и Герцен либерально-демократические на социалистические, и Бердяев - марксистские на глубоко религиозные, философскоидеалистические, и многие, многие другие. Явление сугубо индивидуальное, интимное, абсолютно свободное в своем личном выборе. Часто оно приобретает характер духовной драмы, иногда потрясения, сопровождается растянувшейся на всю жизнь нравственной мукой, как, например, у Достоевского, с душевным надломом изживавшего в себе социалистически-утопические иллюзии молодости. Надо обладать чувствительной, истинно художнической восприимчивостью и совестливостью, чем в избытке обладал Достоевский, что-      бы сказать о себе в 23 года: <Я - дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоило и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных> '. Сознание здесь выступает как состояние переживания, непрерывно меняющегося отношения субъекта к действительности. Наконец, как работа совести, которая, оказывается, изначально входит в сознание в виде кантовского <морального закона внутри нас>, хотя и может до поры до времени заглохнуть, заснуть, выключиться.

      Интеллектуальная деятельность в любой ее форме несвободна от моральных установок и самооценок личности, от <мильона терзаний>, как говорил Чацкий, которые входят в состав мировоззренческих ориентаций, воззрений и убеждений интеллектуала, любого другого ответственного в своих поступках и действиях человека. Более того, сознание и совесть в известном смысле <одно и то же>, что фиксируется в ряде вполне развитых языков (в английском слово <conscience> означает одновременно и сознание, и совесть, как, собственно говоря, и во французском). В русском языке все выглядит несколько иначе: смысл этих понятий передается двумя разными словами. Но когда вникаешь в их семантику, выясняется, что они синонимичны, <близнецы-братья>.

      Сознание - это полная память, свобода отчетливо выраженной воли, обладающей правом <изменять свое прежнее мнение>, и одновременно способность <сознаваться> (стыдиться), что в чем-то прежде был не прав или несправедлив.

      А совесть не что иное, как субъективное сознание соответствия или несоответствия собственного поведения или мышления нравственным нормам и ценностям. Взывая к сознанию того, кого упрекает или уличает в несостоятельности суждений или неблаговидности поведения, совесть предполагает и собственное <раскаяние>, готовность взять на себя вину и ответственность за содеянное тобой или при твоем косвенном (молчаливом) участии ".

      Мы так и отделять друг наловчились атомизировать, разгораживать - --,, . руг от друга сферы интеллектуальной деятельности и морального сознания, воссоединяя их, когда понадобится, чисто внешним способом, что уже не ощущаем потребности в суде совести, выше которого, может быть, нет ничего, кроме <неба звездного над нами>. Чувствую, что впадаю в менторский тон, но меня, признаюсь, возмущают попытки поставить под сомнение моральную чистоту помыслов и деяний Маркса - мыслителя и революционера. Да, Марксу чуждо морализирование, но это не значит, что сам он был имморален, равнодушен к нравственным ценностям, как нам хотят сейчас внушить некоторые радикалы от перестройки. Когда возникала нужда в моральной оценке какого-то факта или явления, Маркс применял ее со всей присущей ему определенностью и остротой. Достаточно вспомнить беспощадную критику Мальтусовой теории народонаселения, которую он опровергает научно и отвергает по моральным соображениям, фиксируя <глубокую низость мысли> ее автора.

      Незачем, по-моему, иронизировть и по поводу Марксовой характеристики <абсолютного обнищания> пролетариата того времени - явления очевидного для классического капитализма, что послужило важным социальным и моральным мотивом при формулировании тезиса об особой, освободительной миссии рабочего класса. Теперь, с высоты большого исторического опыта, ясно стало, что Марксов проект мессианского назначения пролетариата оказался несостоятельным. Но разве нужно сегодня доказывать, что капитализм обрел свою нынешнюю, <благопристойную> форму, проявив недюжинную энергию самореформирования, помимо всего прочего, и под воздействием, благодаря активному вмешательству рабочего движения в общественный процесс?!

      Помимо тех характеристик рабочего, которые, цитируя Маркса и Энгельса, привел в своем выступлении Э. Ю. Соловьев, можно добавить и совершенно другие оценки, содержащиеся в тех же работах основоположников марксизма, где они говорят о гуманности, отзывчивости, великодушии, самоотверженности, храбрости, нежадности и т. п. По Марксу, в том же <Святом семействе>, в пролетариате человек потерял самого себя и вместе с тем обрел как теоретическое сознание этой потери, так и потребность освободиться от своего более чем жалкого положения. Когда Маркс говорит о превращении пролетария в <частичного индивида> или <токарный станок>, он жестко, смотря действительности в лицо, фиксирует реальные условия труда и жизни рабочего, доведенного до самого жалкого положения. Достигнутое сравнительное благополучие рабочих в современных развитых странах Запада, с учетом всех успехов постклассического капитализма, сути дела не меняет. И это отмечают не марксисты, а теоретики самого <постиндустриального общества>.

      Если рабочие живут в этом обществе так хорошо, что побуждают кого-то из писателей и публицистов говорить о том, что социализм <у них>, а не <у нас>, то стоило бы признать, что случилось это не по причине филантропичности и альтруистичности капиталистов. Иначе на смену одной идеализации - возможностей, исторических потенций рабочего класса - придет другая идеализация - якобы бесспорных и <вечных> ценностей буржуазной цивилизации, отождествляемых с общечеловеческими. Ничего научного и историчного в таком подходе я лично не вижу.

      Но довольно об этике, перейдем к существу обсуждаемого вопроса. Нас, <ортодоксов> от марксизма (опять-таки, по терминологии А. С. Ципко), приглашают оценить марксистское учение, выйдя за пределы самой теории. И поговорить о нем с <точки зрения жизни>, определить практическую истинность и ценность идей научного социализма. Иначе говоря, применить к марксизму им же предложенный критерий практики, действительного движения, которому его основоположники отдавали предпочтение перед идеалом, любым самым благородным стремлением и хотением.

      В этой связи стоит напомнить, с чего начал Маркс разработку своего учения. Вовсе не с формулирования отвлеченных принципов и понятий, а с осмысления вполне конкретных, земных вопросов, а именно - с изучения положения мозельских крестьян и закона о краже леса. Это побудило Маркса обратиться к гегелевской философии права, в которой он нашел благодатный мыслительный материал, позволяющий проникнуть в смысл, в суть дела, как любил подчеркнуть Гегель.

      К сожалению, в нашей дискуссии не повезло теме <Марксизм и социализм>, связанной с главной идеей учения Маркса - идеей коммунизма. Сказалось, видимо, давление нашего несостоявшегося опыта возведения <светлого будущего>, трактуемого сейчас безоговорочно как <крах социализма> и <конец коммунизма>. Сама идея коммунизма переведена в разряд утопий, безжизненных иллюзий, и, если вы попробуете возразить, вас тут же ткнут носом в этот обанкротившийся социальный эксперимент как главное, кстати, вполне <марксистское> подтверждение несостоятельности подвигнувшей на него идеи. Вы сколько угодно можете парировать эти решительные выводы и оценки, как вам кажется, резонными соображениями - вроде того, что Маркс в конце концов оставил нам только идеи и тексты и он не в ответе за то, как они субъективно были поняты и реализованы; что социализм, построенный после Октября 1917 года у нас и в других странах, не совпадает в своих существенных чертах и признаках с Марксовыми представлениями о бесклассовом обществе, а, напротив, очень даже совпадает с Марксовой характеристикой <казарменного коммунизма>, и т. д. и т. п. , - все это не поможет. Вам не менее резонно ответят, что именно Маркс <подбросил> идею и проект переустройства общества на коммунистических принципах, которые, овладев массами, стали материальной силой социалистической революции; что именно практика является, как на том настаивал В. И. Ленин, критерием истины, последней инстанцией в определении жизненного смысла того или иного социального проекта и т. д. и т. п. Поэтому не остается ничего другого, как только обратиться к исторической реальности и практике, чтобы понять, что же на самом деле произошло и в какой степени Маркс ответствен за происшедшее так, а не иначе.

      Начать надо с того, что понятием <социализм> в нашем привычном (чисто идеологическом, программно-установочном и учебниковском) понимании Маркс никогда не пользовался. Для него социализм, даже с учетом сказанного в <Критике Готской программы>, это целая историческая эпоха превращения капитализма в коммунизм, и не более того. Именно превращения, а не прекращения капитализма, как воспринял это Сталин (тоже марксист, но марксист вульгарный!), для которого капитализм заменяется социализмом посредством некоего <переходного периода>. Момент существенный, и дело здесь не в оттенках слов или неточностях перевода. Маркс был последовательным сторонником идеи <естественноисторического> протекания общественного процесса и, считая социальную революцию <повивальной бабкой> истории, видел в ней необходимый, но отнюдь не своевольный компонент объективного хода событий (чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить и перечитать Марксов анализ английской и французской буржуазных революций). Поэтому Маркс вряд ли бы принял ленинскую формулу социализма как <неполного коммунизма>, равно как и широко декларируемое сейчас утверждение, что социализм уже построен. . . в Швеции и Швейцарии. Короче, капитализм создает все необходимые предпосылки, объективные и субъективные, собственного <перерождения>, перехода в новое общественное состояние, он стихийно <влечется> к социализму, как отметил позднее Ленин в <Империализме, как высшая стадия капитализма>. И когда говорят (это прозвучало и на нашей дискуссии), что Запад кое-что существенное воспринял в марксизме и перенял у социализма (даже такого несостоявшегося, как наш), причем перенял без идеологических оговорок и стеснений, то с этим нельзя не согласиться. Как и с тем, что нам пришлось всю дорогу <социалистического строительства> иметь дело с капитализмом, и не только с его <пережитками>, и еще долго придется <вариться> в его соку, решая проблемы собственности, функционирования общественного производства, построения правового государства и т. д.

      Осмысливая плачевные результаты политики <военного коммунизма>, чисто кавалерийской атаки на капитализм, В. И. Ленин методом <проб и ошибок> вернулся к Марксову представлению о социализме. Обосновывая новую экономическую политику, он выражает уверенность, что когданибудь (уже не решаясь предсказывать, когда именно!) из<нэповской России> возникнет <Россия социалистическая>.

      На первый план опять выходит идея естественноисторического развития, и отныне социализм мыслится Лениным не иначе, как госкапитализм. Прозрение наступило достаточно быстро. Оказывается, социализм нельзя ввести, внедрить, даже построить, как строят дом на пустыре или на месте снесенного здания (<до основанья, а затем. . . >), как попытались это сделать большевики сразу после взятия власти (так сказать, <разогнались>). К нему можно подойти, подвести, в него можно <врасти> - постепенно, исподволь, путем длительной эволюции, мирного, естественного разрешения проблем и задач собственно капиталистического развития, по сути, <пропущенного> дореволюционной Россией. В мышлении умирающего Ленина созревала совсем иная логика, действительно означавшая <перемену всей точки зрения на социализм>, которую было бы поверхностно определять как <возврат к капитализму>, с чем Ленин и боролся внутри партии, отстаивая политику нэпа. Не надо преувеличивать - Ленин и в 1923 году отметает саму мысль о том, что <мы не доросли до социализма>, что для последнего в России нет необходимых <объективных экономических предпосылок>,и, споря с меньшевиком Н. Сухановым, все еще продолжает настаивать на том, что недостаток цивилизованности и культуры не помеха, когда в руках власть, которой надо только умело воспользоваться, чтобы двинуться догонять и догнать другие, более цивилизованные страны и народы. Все это можно прочитать в небольшой ленинской статье <О нашей революции. По поводу записок Н. Суханова>, опубликованной, если помните, в мае 1923 года.

      Так вот, надо признать, что в споре с Сухановым и Каутским, на которого Суханов ссылался как на авторитет, не прав оказался именно В. И. Ленин, недооценивший значение таких фундаментальных предпосылок для социализма (посчитав их <деталями> для всемирной истории), как уровень развития производительных сил, цивилизованности и культуры. Однако на практике он это признал, отстаивая rocкапиталистическую форму социализма и нэп, выдвинув в своих последних работах на первый план тему культуры и культурничества, толкуя их в самом широком смысле, не сводя к просветительству и культуртрегерству. Простите, В. И. Ленину тоже с трудом давалось <новое мышление>, которое, как свидетельствуют годы перестройки, легче провозгласить, чем ему следовать, изживая привычные идеоло- гические представления и пристрастия. Сталин не мучился осмыслением опыта первых лет революции и, следуя логике хорошо усвоенного им вульгарного марксизма, реализовал все его постулаты на практике, объявив очень скоро, что социализм построен - <полностью> и <окончательно>. Социализм вульгарный - уравнительный, бюрократический и охлократический одновременно, тотального отрицания прав и интересов личности, базирующийся на логике и идеологии вульгарного марксизма. Это социализм, к которому, строго говоря, Маркс не имеет никакого отношения. Ложь и опасность недавно провозглашавшегося лозунга <больше социализма> в том и состоит, что такого социализма, который мы возвели, должно быть как можно меньше, его вообще не должно быть. Если <идеология обновления> последует за логикой данного тезиса, то мы неизбежно, раньше или позже, породим <идеологию реставрации> сталинизма.

      Что такая опасность реальна, свидетельствуют многие факты и приметы. Призывая вернуться к ленинскому пониманию социализма (как оно обозначено в последних работах В. И. Ленина), мы трагически не осознаем значения фактора культуры и цивилизованности для всего дела перестройки.

      Видимо, полагая, что культура и цивилизованность общества это одно, а социализм - нечто совсем другое, могущее возникнуть и на <остаточном> отношении к культуре. Пугать людей рынком, конечно, не надо, но хорошо бы вовремя понять, что нормальные рыночные (не базарные!) отношения возможны лишь на почве достаточно высокой культуры и цивилизованности общества, безусловного и, подчеркну, реально торжествующего суверенитета личности.

      Поскольку творцы перехода к рынку вообще не говорят об этом условии либо говорят вскользь, мимоходом, как о чем-то малосущественном или сопутствующем, начинаешь невольно думать: а не совершаем ли мы старую, уже наказавшую нас однажды ошибку. Давайте, мол, начнем переходить к рынку и уж потом - по пути - будем думать о цивилизованности и культуре. Не знаю, как вас, а меня многое смущает и тревожит: и явно поверхностное, узкоэкономическое (в духе экономического детерминизма, от которого Маркс и Энгельс всячески открещивались) представление о рынке и рыночных отношениях, не согласованное с исторически возникшей и укоренившейся у нас, в России, питательной, культурной почвой и средой; и сохраняющее свою силу отношение к человеку как части какого-то общественного механизма (говорим о <повороте> к человеку, как будто дело в ракурсе!), оставляющее индивида в положении объекта, а не субъекта своей деятельности, и т. д.

      Критикуем и отвергаем Маркса, предлагая взамен нечто весьма худосочное по своей теоретической значимости. Например, Стивен Коэн и Александр Ципко предлагают, каждый по-своему, такой подход и критерий: если хорошо живется людям, неважно, как именуется общество, в котором они живут, - капитализмом или социализмом. По принципу - назови хоть горшком, только в печку не ставь. При всем уважении к реализму и прагматизму Коэна и Ципко, при всей соблазнительности и доступности для массового сознания предлагаемого ими критерия, я бы не торопился с ними соглашаться. Кто-то недавно предложил, отказавшись от надоевших понятий <капитализм> и <социализм>, именовать впредь общество, которое мы сейчас перестраиваем и обновляем, цивилизмом, то есть цивилизованное общество. Наверное, многие, устав от <социалистического строительства> и <борьбы за коммунизм>, согласятся с этим подходом и предложением. Однако не только теоретиков (и не обязательно одних догматиков и схоластов) волнует и интересует вопрос о социальной и ценностной ориентации нашего общества, куда оно идет и каким будет завтра.

      Мы знаем, к чему привела нас апология совместного труда, сведенного к взаимодействию, всеобщая этатизация и обюрокрачивание общественной жизни - к полному отрыву общества от индивидов, от их личной судьбы и индивидуальности. Результаты этого разъединения и разобщения налицо, в наших сегодняшних междоусобицах, конфронтациях, воинствующей нетерпимости. Но и нынешний курс на атомизацию индивидов, апологию <частного> интереса

      и лица, безусловно, способный повысить эффективность общественного производства и улучшить материальное благополучие людей, решая одни проблемы, создает другие, еще более сложные и драматические, которые мы даже не обсуждаем. Ведь получить в конце нового социального эксперимента общество людей, живущих своими частными интересами и заботами, наверное, тоже <не фонтан>, как говорят в одном южном городе. Поэтому так важен серьезный разговор о перспективах и последствиях нашего нового <большого скачка>. И, в частности, о том, что скрывается, какое конкретное содержание заключено в часто повторяемых сегодня тезисах-лозунгах о <социалистическом выборе>, <гуманном, демократическом социализме> и т. п. Для этого надо бы выскочить из <вилки>, в какую мы сами себя сейчас загнали.

      Вчера преобладал ценностный подход, царило долженствование, с подгонкой реальности под идеальное состояние <доктринерского социализма>, нещадно эксплуатирующей тексты и цитаты классиков марксизма. Мы хитроумно обходили теневые стороны действительности, игнорировали ее противоречия, самые вопиющие, кричащие, дабы не нарушить благостную общую картину желаемого. Сегодня, напротив, буквально потонули в критике и разоблачении той же самой действительности, с упоением разоблачая прошлое и настоящее, начисто отказавшись от функции целеполагания, ценностного прогноза будущего, составляющего прерогативу и важнейшую особенность философского анализа общества, истории. Так вот, прочитанный заново, <свежими, нынешними очами> Маркс, освобожденный от идеологических пут, которыми мы же его опутали, по моему убеждению, может (наконец-то!) раскрыть свою нерастраченную интеллектуальную силу и мощь в осмыслении поистине головоломной исторической ситуации. Разумеется, в свободном творческом состязании со всеми другими идейными течениями и воззрениями.

      Что же касается вопроса, нужен ли Маркс сегодня, вообще, а не только для перестройки, то ответ на него достаточно прост. Маркс не нужен, и не надо его навязывать тем, кто считает созданную капитализмом цивилизацию и общественное устройство венцом развития человечества, а рыночную экономику - высшим и последним словом истории общественного производства. Тем, кто так не считает и, высоко оценивая все, без исключения, достижения постмарксистского капитализма, именуемого <постиндустриальным обществом> или <техногенной цивилизацией>, тем не менее отчетливо видит трудности и бессилие последнего разрешить фундаментальные проблемы и противоречия человеческого бытия (Маркс называл их <мировыми загадками>), без Маркса никак не обойтись. Недавно я предложил американцам-интеллектуалам обсудить вместе тему <Смысл современной цивилизации> (шутливо обозначив ее так: <Куда мы все вы с колбасой, а мы без колбасы - катимся?>). Предложение было принято с энтузиазмом и пониманием чрезвычайной актуальности данной проблемы. Вот тут мы, убежден, обязательно встретимся с Марксом, для которого вопрос о будущности человечества был наиглавнейшим.

      Ситуация изменилась: марксизм отказался от монополии на истину и, кажется, готов к честному диалогу и спору со своими оппонентами, о чем еще совсем недавно и мечтать было нельзя. Видимо, наконец-то, мы увидим в лицо и узнаем марксистов по призванию и убеждению, ибо незачем сейчас прибегать к иносказанию и приноравливаться к потребностям текущего момента и интересам власть предержащих. Вспоминаю, как на лекции для партактива завода им. Лихачева в середине 70-х годов мне пришлось объяснять, почему <труднее всего быть (тогда!) настоящим марксистом и коммунистом>. На вопрос, что тут трудного, я посоветовал тому, кто этот вопрос задал, попробовать завтра с утра начать жить по-коммунистически и мыслить по-марксистски. И вечером сообщить по телефону о своих первых впечатлениях (важно - откуда позвонят и что расскажут).

      У сторонников марксизма настали трудные времена.

      Но и у тех, кто марксизм хоронит и оспаривает, положение не лучше. Наступает момент, когда от критики надо перейти к позитивным предложениям, что, как известно, делать всегда труднее. А предлагать надо - общество находится перед нелегким выбором, а <свято место пусто не бывает>.