В. Н. ШЕВЧЕНКО Критика или культурный погром?

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 

     

      Я хотел бы немного подробнее остановиться на вопросе объективной детерминации раздвоения в начале XX века достаточно целостной теории, созданной Марксом и Энгельсом, на два направления - социал-демократическое и большевистское.

      Трагедия, постигшая рабочее движение на Европейском континенте, заключалась тогда вовсе не в самом факте раскола. Да, сторонники каждого направления только себя считали настоящими, подлинными марксистами и никак не хотели примириться с существованием своего <ревизионистского> антипода. Но настоящая трагедия началась с того момента, когда каждое из них попыталось всеми правдами и неправдами, искренне заблуждаясь или преднамеренно, представить найденные ими способы решения своих <домашних> проблем в качестве универсальных, всеобщих.

      Хотя надо честно признать, что большей нетерпимостью отличались, особенно после августа 1914 года, именно российские большевики.

      Не исключено, что, найди они общий язык в 20-е годы, когда Ленин в период нэпа - период коренной перемены точки зрения на социализм - сделал первые шаги к примирению и, кстати, другая сторона тоже (Берлинская конференция 3-х интернационалов в апреле 1922 г. ), история, несомненно, пошла бы другим путем. Повторяю, не исключено, хотя это вовсе не означает, что социалистическая идея стала бы претворяться в жизнь быстрее и без значительных потерь.

      Тем не менее результаты, которые мы имеем на конец XX века, говорят сами за себя: с одной стороны, уверенное в общем-то развитие капиталистического общества, вступившего в новую технологическую эпоху; Социнтерн, играющий все возрастающую роль в современном несоциалистическом мире и много сделавший для реализации остающейся неизменной и вместе с тем постоянно уточняемой им цели демократический социализм. С другой стороны, глубокий кризис мировой социалистической системы, коммунистического движения и всей его идеологии. Так что вопрос о том, виноват ли во всех наших отечественных бедах марксизм, требует существенного уточнения. О каком марксизме идет речь? Что имеется в виду под марксизмом?

      Я полагаю, что всякие <измы> основательно подпортили нам жизнь. Наверное, следует просто отказаться от них или, по крайней мере, перестать их трактовать в виде некоторой идеологемы - ограниченного набора строго подчиненных друг другу как бы отлитых в бронзу и потому практически не меняющихся идей и плюс якобы строго вытекающих из них прямых установок практически-политического характера. Если и говорить о марксизме в собственном смысле слова, то речь, видимо, должна идти о классическом марксизме XIX века, то есть о постоянно развивавшейся в течение полувека совокупности тех теоретических положений в учении Маркса - Энгельса, которые тиражировались, пропагандировались, распространялись, иначе говоря, практически воздействовали на тогдашнее общественное сознание. Известно, что некоторые их работы были опубликованы спустя много десятилетий после написания. Считать, что они оказывали еще до своей публикации, своим рукописным существованием, сколько-нибудь прямое влияние на умы людей, идейное противоборство, как правило, нет никаких оснований, хотя таковое очень часто делалось раньше.

      Дальнейшее развитие идей Маркса и Энгельса осуществляется их учениками и последователями в каждой стране уже по-своему, отчего марксизм как теоретическое учение, имеющее прямой выход на практику (о чем ниже я скажу), приобретает весьма своеобразные национальные формы, в которых происходит это развитие. И чем ближе к социальной жизни, к политике и классовой борьбе, тем сильнее эта форма проявляет себя в соответствующих частях марксизма.

      Вот почему классический марксизм, становясь к концу XIX века основой массового рабочего движения во многих странах, неизбежно должен был быть приспособлен, переосмыслен применительно к особенностям исторического развития отдельной страны, ее национальной культуры и традициям.

      В том, что каждая страна, в том числе и Россия, сугубо по-своему восприняла идеи Маркса, необходимо видеть сегодня закономерное явление, а не какую-то аномалию.

      Но несерьезно, скажем, брать цитату из Ленина, в которой говорится о диктатуре пролетариата как главном в учении марксизма, и из того, что установление этой диктатуры в нашей стране вовсе не дало, скажем так, желаемых результатов, делать вывод об устарелости марксизма вообще, более того, о его изначальной террористической и антигуманной сущности. А что, если в данном случае Ленин был не прав, если над ним довлели обстоятельства политического характера и Ленин имел в виду лишь политический эквивалент марксизма в его российском варианте. Ведь в то же самое время германская и в целом западноевропейская социал-демократическая мысль делает прямо противоположный вывод. В эрфуртской программе 1891 года, к примеру, не упоминается про диктатуру пролетариата. Я уже не говорю про сами взгляды Маркса и Энгельса на диктатуру пролетариата, трактовка которой в контексте различных их работ на протяжении полувека имела существенно разные смысловые оттенки, но скорее всего она не трактовалась ими в качестве создаваемой классом особой структуры государственной власти.

      Здесь я возвращаюсь как раз к той проблеме, с которой я начал свое выступление, а именно: почему, в силу каких конкретных потребностей дальнейшего развития рабочего движения возникают и начинают параллельное сосуществование, иногда довольно непростое, национальные варианты постклассического марксизма, и в первую очередь два самых ярких варианта - германская социал-демократия и большевизм (революционный марксизм).

      Как известно, Маркс и Энгельс в 40-е годы пришли к принципиально новому пониманию логики исторического процесса. Крах капитализма неизбежен в силу экономических причин. Сама история возлагает на пролетариат задачу революционного освобождения всего человечества от гнета эксплуатации и тирании. Если коммунистический социализм есть закономерный результат естественноисторической эволюции человеческого общества, то тогда также закономерно должна возникнуть и сформироваться у пролетариата ясно осознаваемая им потребность в коренном переустройстве этого общества, то есть подлинно научное, социалистическое сознание. Ибо его цель и его историческое дело самым ясным и непреложным образом предуказываются, согласно Марксу 1844 года, его собственным жизненным положением и самой организацией современного буржуазного общества.

      Только пролетариат представляет собой в этом обществе действительно революционный класс, интересы которого, по крайней мере в развитых индустриальных странах, практически идентичны, и потому он свободен от национальных предрассудков.

      Вместе с тем в <Коммунистическом Манифесте>, в других работах 40-х годов пролетариат рассматривается в качестве униженного, обездоленного, бесправного, жестоко эксплуатируемого класса. Причем с прогрессом промышленности рабочий, оказывается, не поднимается вверх, а опускается вниз, становится паупером, бедняком, изгоем общества. Рабочий к тому же не имеет отечества, ибо нельзя отнять того, чего у него нет. В этих условиях утверждения об исторической миссии пролетариата, о постепенном, но неизбежном превращении пролетариата в <класс для себя> по мере дальнейшей эволюции капиталистической системы выглядят весьма проблематичными. Маркс видит решение проблемы в создании союза профессиональных революционеров для внесения нужных идей в сознание пролетарского класса.

      Однако как только пролетариат начинает выступать на исторической арене в качестве самостоятельной силы, его сразу подстерегает страшная опасность - постепенное обуржуазивание. С этим явлением столкнулись Маркс и Энгельс в Англии уже в 40-е годы, а в конце века на английский пролетариат вообще махнули рукой. Не кто-нибудь, а Каутский с горечью тогда писал об английских рабочих, превратившихся в маленьких буржуа. В Англии взял верх фабианский, <тред-юнионистский> социализм, марксизм так и не стал в стране идейным знаменем массового рабочего движения.

      Другое дело - капиталистическая Европа. До поры, до времени, когда речь шла главным образом о пропаганде, распространении идей коммунистического социализма Маркса, вопросы поиска конкретных методов и средств достижения этой цели не выходили также за пределы теоретических споров и дискуссий. Происходивший в течение десятилетий постепенный поворот в рабочем движении от освоения теории к практическим шагам в борьбе за свои интересы привел в конце 90-х годов к ясному осознанию необходимости пересмотра ряда ключевых положений Маркса о пролетарской революции, о соотношении реформы и революции, о борьбе против обуржуазивания рабочего класса. Сначала это сделал Бернштейн, затем другие лидеры II Интернационала, а уже в 20-е годы XX века складывается целостная социал-демократическая концепция, резко противостоящая революционной позиции III Интернационала.

      Одним из наиболее важных выводов, к которому пришел Бернштейн, явился вывод о коренном изменении социального места пролетария в буржуазном обществе. Бурный рост производительных сил и производительности труда, с одной стороны, первые практические успехи классовой борьбы, с другой, наконец, радикальное изменение функций государственной власти в обществе превращают пролетария из изгоя общества, из паупера в гражданина общества. У него появляются права, гражданские свободы, социальные завоевания, охраняемые государством, хотя на первых порах и довольно скудные. Но все это вместе становится для пролетария небезразличными вещами. Бернштейн как-то заметил, что рабочее движение приобретает устойчивый характер, когда у пролетария есть постоянное трудовое место, отечество и семья.

      Более того, без превращения пролетария в гражданина своей страны вообще нельзя еще говорить об окончании процесса формирования нации в ходе развития буржуазного строя. Органический, неотъемлемый элемент национального самосознания (я имею в виду здесь нацию) есть осознание каждым человеком себя именно в качестве члена правового государства, гарантирующего, по крайней мере формально, определенные права и гражданские свободы, то есть нация должна обрести свою государственность, а именно свою, особенную, республиканскую форму правления, а каждый человек, относящий себя к ней, стать гражданином республики. Наша доперестроечная литература тщательно обходила стороной все эти вопросы (в определениях нации о них не упоминается), и сегодняшний взрывной рост национального самосознания в союзных республиках свидетельствует именно о том, что процессы формирования в них наций еще продолжаются, как это ни печально констатировать на исходе XX века.

      Таким образом, без всестороннего учета национального фактора, других особенностей развития страны как целостной, органически развивающейся системы нельзя правильно поставить и решить вопрос о путях и средствах реализации социалистической идеи в жизнь. Юношеский энтузиазм Маркса 40-х годов действительно привел его к известной недооценке национального фактора в указанном выше смысле, что и подверглось критическому пересмотру в социал-демократической мысли Запада в XX веке.

      Другое направление в развитии классического марксизма возникло в России. Ленин так же, как и западноевропейские лидеры II Интернационала, отходит от ряда положений, сформулированных Марксом и Энгельсом, так же, как и Бернштейн, он выступает <ревизионистом>, но уже исходя из своего понимания ситуации, сложившейся в России на рубеже веков, когда в стране еще не было буржуазного строя и она стояла перед выбором своего национального пути развития капитализма.

      Прежде всего, ленинские взгляды на связь партии и рабочего класса оказались принципиально иными, нежели у социал-демократов. Последние исходили из того представления, что обретение рабочим классом подлинно социалистического сознания происходит в той мере, в какой экономическое развитие приготавливает материальные и иные предпосылки социализма. Поэтому социал-демократия должна быть как бы органом, действующим внутри рабочего класса, борющегося за удовлетворение своих конкретных нужд и потребностей, внося в его практическое сознание лишь необходимую ясность.

      Большевистская партия создавалась как инструмент борьбы за гегемонию пролетариата в еще только предстоящей буржуазной революции, за доведение этой революции до конца. Ленин решительно критиковал Бернштейна за отступничество, за подмену революционной борьбы борьбой за реформы, за следование принципу <чем лучше, тем лучше>. Только максимализм целей, по Ленину, может привести к свержению любой эксплуататорской власти. Для добуржуазной России это утверждение было справедливо, иначе говоря, оно было справедливо в отношении царизма как орудия диктатуры помещичьего класса. По отношению к Западной Европе -нет.

      Ленин выдвигает в работе <Что делать?> иную концепцию связи идеологии партии и практического сознания рабочего класса, близкую к идеям Маркса конца 40- начала 50-х годов. Партия как организация профессиональных революционеров стоит над рабочим классом и тем более другими слоями трудящихся, живущих в условиях абсолютного господства самодержавной власти. Только она в лице своих вождей-теоретиков в состоянии познать объективные законы развития общества и внести извне подлинно пролетарское сознание в массы класса, который, будучи предоставлен самому себе, может выработать у себя, согласно Ленину, лишь профсоюзное, тред-юнионистское сознание.

      Если западная социал-демократия говорила о социализме как вырастающем в ходе естественноисторического процесса развития общества из зрелого западноевропейского капитализма, и в этом смысле она не отступала от классического марксизма, то Ленин главной здесь считает революционно-преобразующую направленность деятельности пролетариата и его партии. И пока речь шла о борьбе против самодержавия, о разрушении основ старого, крепостнического строя, стратегическая установка Ленина оказалась правильной, повторяю, пока не была завоевана власть. Но когда потребовалось дать революционным массам ответ на вопрос о том, как теперь будет выглядеть конкретно путь в это светлое будущее, ради которого и свершилась революция, то пришлось заняться сверкой высоких целей с экономическими возможностями страны.

      Но можно ли было, говоря современным языком, моделировать развитие России по западноевропейскому образцу, понял ли Ленин до конца специфику отсталой российской действительности, многократно убеждая себя и других в несомненно мелкобуржуазной природе российского крестьянина? Прозрение пришло в 1921 году после жесточайшего поражения, которое потерпел <военный коммунизм>, когда партия попыталась начать претворять в жизнь программу строительства собственно коммунистического общества, причем ценой грубого и всеобъемлющего насилия над простой, повседневной жизнью миллионов жителей страны и порою даже над элементарным здравым смыслом.

      В 1921 году Ленин приходит к выводу о том, что социализм как общественный строй может быть построен лишь при условии, если он будет органически вырастать из естественно развивающегося материального базиса страны, если он будет иметь глубоко национальные корни, если в социализме будет заинтересован прежде всего крестьянин. Вот тогда социализм и пойдет в рост, потому что он будет расти снизу.

      Напротив, социализм, насильно навязываемый сверху, будет либо отторгаться социальным организмом, как только ослабнет грубое силовое давление (пример тому - страны Восточной Европы), либо заводить социальный организм в тупик, грозя ему застоем, постепенным распадом и гибелью.

      Сегодня мы заново должны определить для себя содержание социалистической идеи, заново еще и еще раз поразмыслить над особенностями исторического пути России. Но, пожалуй, уже ясно одно - любая модель будущего должна опираться на национальную культуру и традиции, должна уходить своими корнями глубоко в многовековую историю страны, всех составляющих ее народов. Разве такую картину мы не наблюдаем сегодня в Америке, Германии, Японии, говоря об их сегодняшних успехах? Найдем мы такую связку между прошлым и будущим - перестанем метаться, шарахаться из крайности в крайность, от западничества к самобытности и наоборот. И мне кажется, сегодня появились хорошие предпосылки для решения такой задачи.

      В последние десятилетия радикальным образом изменился вектор общественного прогресса, изменилось направление развития всего человечества. Индустриальная цивилизация и культура уступают место постиндустриальной цивилизации и культуре - единому информационному обществу.

      В этих условиях наше общее будущее всей земной цивилизации задает те жесткие границы, в рамках которых мы только и можем искать свой особый путь развития, свое российское, общесоюзное будущее. А не наоборот, когда мы пытались навязать миру где очарованием, а где и силой свой не состоявшийся теперь уже во многом пример универсального пути, ведущего в светлое будущее.

      С позиций нового мышления мы должны подойти и к оценке теоретического содержания классического марксизма, национальных вариантов его развития в XX веке, их вклада словом и делом в практическую реализацию социалистической идеи. Ведь она никуда не делась, а продолжает жить в разных ипостасях в умах и сердцах многих и многих миллионов людей. В марксизме сложным образом переплелись классово-пролетарское и универсальное, общечеловеческое. Одно так или иначе уходит в историю, другое продолжает жить, развиваясь и приобретая другие формы. Но призывать сегодня похоронить марксизм как чудовищное, кровавое учение, к чему здесь призывали некоторые ораторы, значит заниматься эпатажем, толкать митинговую толпу на свершение еще одного <культурного> погрома, могущего иметь роковые последствия не только для нашей страны.