И. М. КЛЯМКИН <Не отбросить, а преодолеть. . . >

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 

     

      Мне кажется, есть два момента, которые позволяют утверждать вполне определенно, что Маркс не умер. Оба этих момента приходится констатировать с сожалением.

      Я имею в виду не те высокие вещи, о которых говорил В. Подорога (и я, в общем-то, согласен с тем, что он говорил). Я имею в виду нечто другое.

      Один из этих двух моментов - формальный, другой содержательный. Формальный момент (и с ним связана сама наша дискуссия, то есть тот факт, что мы до сих пор об этом дискутируем) заключается в том, что до сих пор марксизм существует как официальная, единственно правильная идеология. До тех пор, пока мы не произведем тех политических операций, которые произвела вся Восточная Европа, будет существовать объективная политическая почва для такого несколько бесшабашного, разнузданного политического самоутверждения в этом плане. И для поверхностной, малосодержательной критики марксизма, имеющей тем не менее жизненные корни.

      Второй момент - гораздо более серьезный. Он заключается в том, что наша реальность не переросла, вернее сказать, может быть, не переросла тот марксизм, который все выступавшие здесь провозгласили устаревшим. Имеется в виду революционный социализм, основанный на теории классовой борьбы.

      Наша дискуссия (а здесь собрались люди в общем-то достаточно близких спектров, близких оттенков) свидетельствует о том, что консенсус в нашем обществе очень проблематичен. Весь марксизм (это не моя мысль, она известна) вырос из отрицания возможности консенсуса. Даже когда в 90-х годах классовая борьба начала приобретать известные всем нам современные цивилизованные формы в виде парламентской борьбы и т. д" даже тогда, помните, Энгельс рассуждал так: мы-то большинство получим, потому что нас большинство, и мы выиграем. Но при этом он был абсолютно уверен, что они начнут стрелять. Стреляйте первыми, господа, вот какова наша тактика. То есть в том, что консенсус невозможен, Энгельс был абсолютно уверен.

      Вот те случаи вспышек насилия, о которых здесь говорили (пусть они не всегда возникают на классовой основе, но они могут принять и классовый характер), и то, что происходит в Закавказье, все это пока говорит о том, что консенсус в нашем обществе невозможен. А значит, дело вовсе не в том, что мы этими теоретическими схемами пользуемся и поэтому мы их будем внедрять в жизнь.

      Сама жизнь, независимо от каких бы то ни было схем, будет их воспроизводить. Мне кажется, очень важно отдавать себе в этом отчет.

      ' Еще один важный момент, о котором я хотел бы сказать, сомкнувшись в чем-то с Э. Соловьевым. Для того чтобы этот революционный марксизм, марксизм как революционный социализм снять, убрать из нашей жизни, его нельзя отбросить, его можно только преодолеть, потому что он вошел не столько в нашу культуру высокого фона, сколько в массовое идеологическое сознание. И его невозможно просто так отсечь.

      И здесь возникает проблема анализа истории марксизма в России, который здесь нашел свою органику. Я имею в виду Марксову теорию классовой борьбы, которая получила наиболее широкую интерпретацию у Ленина. Ленин с этой точки зрения, с точки зрения революционного социализма, был самым последовательным марксистом среди всех марксистов. Но самое интересное то, что он при этом не вламывался в реальность и что его революционный социализм был адекватен той реальности, с которой он ее делал.

      Поэтому он в наибольшей степени приблизился к пониманию этой реальности, к пониманию ее тенденции. Так что и о Ленине нельзя взять и так просто сказать, что он в этом ошибся. Мы до сих пор часто оцениваем слово <ошибка> в сталинской системе координат. Ошибка в истории - это вообще по большому счету нонсенс. А мы говорим: товарищ Троцкий ошибся, товарищ Ленин ошибся и т. д. Нет, Ленин опирался на очень мощные тенденции, хотя и не всегда их адекватно осознавал.

      Далее. Следует ли отсюда, что если эти тенденции реализовались на Западе, то это вообще не имеет отношения к Марксу? Я думаю, что имеет. И когда мы рассматриваем связь <Маркс - большевизм>, мы, может быть, не всегда отдаем себе отчет в том, что у марксизма есть две стороны. С одной стороны - это философская историческая теория, теория формаций и т. д. , а с другой стороны (и это, мне кажется, главный жизненный импульс, из которого марксизм вырос) это специфически германская ситуация 40-х годов, ситуация перед буржуазной революцией, когда впервые оказалось расколотым третье сословие. И Маркс начал подставлять пролетариат на место буржуазии, надеясь, что можно будет изменить тот ход событий, который был во Франции, Англии.

      Бернштейн, когда он начал над этим серьезно думать, был несколько ошарашен: как так, все у него экономически детерминировано, все должно себя исчерпать, и вдруг Германия, где еще никакого буржуазного общества нет, там вдруг должна эта революция перерастать в пролетарскую. Это говорит о том, что Бернштейн не понял тот жизненный импульс, который для Маркса существовал, - пролетариат вместо буржуазии. Германия эту ситуацию в муках проскочила, а российское общество на этом и заклинилось. Здесь марксистская идея восторжествовала. Правда, по мере реализации сами идеи несколько модифицировались. Есть пласт идей, который вошел в жизнь в своем изначальном виде, а есть пласт идей, который модифицирован. Скажем, в классическом марксизме вы не найдете мысль о том, что с помощью искусственно раздуваемой классовой борьбы, создания образа врага можно получить стимул для индустриализации и т. д. В классических текстах этого нет. Можно обсуждать, вытекает ли это или не вытекает из марксизма, но сама тема, сама проблема <марксизм и его модификация> в конкретных исторических условиях, в конкретно-исторической российской среде чрезвычайно важна. Ведь главное для нас, повторяю, не отсечь, а преодолеть эту проблему, для чего нужно понять, как она возникла.