В. Г. СИРОТКИН Марксизм и мифы о марксизме

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 

     

      Как и всякая революционная доктрина, марксизм имеет две ипостаси - собственно марксизм как теория и ее интерпретация, в которой эта теория мифологизируется по мере попыток носителей теории воплотить ее на практике.

      Причем относится эта закономерность не только к марксистам, а вообще ко всем практикам - марксистским и буржуазным, - попытавшимся воплотить идеалы своих революций в жизнь.

      Проблема эта существует (и на нее пытаются дать ответ лучшие умы человечества) ровно столько, сколько существует проблема революций как таковых, начиная по крайней мере с ранних буржуазных - английской, американской, французской - революций XVII-XVIII веков.

      Идеалы революций и их исполнение, свобода и террор, революционный романтизм и революционное доктринерство, государство и личность - все эти вопросы вот уже сотни лет стоят перед писателями и историками, политиками и публицистами.

      Так получилось, что как профессионал-историк, занимающийся более тридцати лет проблемами революций, войн и дипломатии XVIII-XX веков, я принял участие в добрых двух десятках отечественных и зарубежных конференций, симпозиумов, <круглых столов>, посвященных 200-летию Французской революции. И смею вас уверить - на всех из них так или иначе поднимались вопросы <исходных проектов> всех революций. Дж. Вашингтона и Томаса Джефферсона обвиняли в конституционном закреплении рабства негров (хотя США не знали ни одного дня крепостничества белых фермеров), Оливера Кромвеля клеймили за синтез протестантской доктрины и меча, которым он рубил головы ирландским католикам (отсюда выводится современный конфликт в Ольстере), а уже о Робеспьере я не говорю - он для очень многих во Франции много хуже Сталина, хотя новейшие французские компьютеры подсчитали: <Неподкупный> несет личную ответственность <всего> за 17 тысяч казненных на гильотине.

      Вот вам и парадокс истории, и вердикт потомков Наполеон только за один световой день 7 сентября 1812 года уложил на Бородинском поле в три раза больше людей, чем Робеспьер за два года своей диктатуры, и Бонапарт - не <террорист>, он национальный герой, нет во Франции города, где бы улицы и бульвары не носили его имя или имена его маршалов (о многочисленных памятниках я не говорю).

      У нас в Ленинграде есть набережная Робеспьера, в Тбилиси - улица его имени. Во Франции же почти двести лет спустя после казни <Неподкупного> вы найдете только одну маленькую станцию метро <Робеспьер> в <красном поясе> французской столицы и один памятник во всей стране. Даже в год 200-летия революции комитет <В защиту Робеспьера> не сумел добиться от властей столицы самой малости -назвать часть улицы в Латинском квартале именем адвоката из Арраса.

      Как мы видим, суждения потомков о своем прошлом бывают не только у нас несправедливы, когда они спустя десятки лет продолжают в истории и литературе вести <гражданскую войну> и вокруг марксизма, и вокруг своей истории, хотя перед лицом всеобщей термоядерной и экологической катастрофы пора бы всерьез подумать о всеобщем <гражданском мире>.

      С позиций общечеловеческих ценностей и прав человека, а не с <бугра> классового подхода и не с воздушного шара абстрактной свободы должна быть подвергнута анализу вся наша отечественная история (в том числе и история применения марксизма), слишком долго являвшаяся объектом и полем <гражданской войны> противоборствующих художественных и политических (<долой самодержавие!>, <долой Временное правительство!>, <долой троцкизм!>, <долой сталинизм!> и т. д. ) тенденций, когда каждый из <бойцов> извлекал из истории своей отчизны лишь те факты и доводы, которые нужны были ему для текущей критической или политической борьбы.

      В обоснование <искажения марксизма> на русской почве многие наши публицисты и писатели берут социал-демократическую посылку, наиболее четко выраженную <левым> меньшевиком Ю. О. Мартовым вскоре после Октябрьского переворота: <Дело не только в глубокой моей уверенности, что пытаться насаждать социализм в экономически и культурно отсталой стране - бессмысленная утопия, но и в органической неспособности моей примириться с тем аракчеевским пониманием социализма (у В. И. Ленина. - В. С. ) и пугачевским пониманием классовой борьбы (у масс. -В. С. ), которые порождаются, конечно, самим тем фактом, что европейский идеал пытаются насадить на азиатской почве> '.

      Похоже, что этот тезис применительно к судьбе марксизма в СССР и странах Восточной Европы звучит и в данной дискуссии (см. , в частности, выступление А. А. Гусейнова).

      Еще ранее, в 60-х годах, его развивал писатель В. Гроссман, чья повесть <Все течет> недавно была опубликована в СССР.

      Ее ключевой тезис: дело не в марксизме, не в Ленине и даже не в Сталине, оба они, по сути, жертвы тысячелетнего российского ГУЛАГа несвободы, вытекавшей из всеобщего российского крепостничества.

      Исходный тезис В. Гроссмана не нов, вспомним автора <снов> Веры Павловны - Чернышевского: <Нация рабов, сверху донизу все рабы>.

      Парадоксальным у Гроссмана для многих сегодня звучит другое. В его интерпретации тысячелетней истории России весь прогресс отечества - реформы Петра Великого, всей литературы критического реализма <золотого XIX века>, сам великий революционный демократ Н. Г. Чернышевский - все они тоже <рабы>, поскольку <тысячелетней цепью прикованы друг к другу>, ибо история России - это история двух близнецов-братьев: невиданного прогресса и невиданного рабства.

      В этой цепи не хватает лишь одного звена - кто <верхних рабов> охранял от <рабов нижних>, от, по Гроссману, <хаоса, превышающего вавилонский>?! Ведь были же и Стенька Разин, и Емелька Пугачев, и крестьянские бунты <нижних рабов> в Первую русскую революцию. Иначе не понятно, как это <нижние> тысячу лет терпели, а <верхние>, обливаясь слезами на несчастную судьбу <бородатых мужичков>, сидя в своих поместьях, о них скорбели и ими же так плохо, по-рабски, управляли?

      Задолго до Гроссмана на его концепцию <тысячелетнего рабства> ответили авторы сборника <Вехи> 1909 года: охраняла тогдашних <белых> от будущих <красных> царская власть, <которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной> '.

      Досталось же тогда за эти слова и <инородцу> М. О. Гершензону, и его соавторам, бывшим <легальным марксистам> философам Н. А. Бердяеву, С. Н. Булгакову, будущему министру иностранных дел барона Врангеля в Крыму П. Б. Струве и другим по первое число - и от большевика В. И. Ленина, и от эсера Виктора Чернова, и от кадета П. Н. Милюкова. А ведь, в сущности, эти философы и политики пытались ответить на тот же вопрос, который спустя 55 лет поставил и Гроссман: почему после Февральской революции <рабы нижние> пошли не за свободой <рабов верхних> - Керенского, Милюкова, В. Чернова и <левого> меньшевика Ф. Дана, а за Лениным и большевиками?

      <Веховцы> в своем политическом манифесте публично объявили, что между художественной правдой критического реализма и реальной жизнью народа существует коллизия, которая у Гроссмана преобразуется в коллизию Пролеткульта и самогонного аппарата. <Между нами (российской интеллигенцией. - В. С. ) и нашим народом - иная рознь (чем на Западе, где традиционное противостояние классов и сословий медленно, в <химическом процессе>, переваривается в некое третье состояние между капитализмом и социализмом. - В. С. ),писал Гершензон. - Мы для него - не грабители, как свой брат, деревенский кулак; мы для него даже не просто чужие, как турок или француз: он видит наше человеческое и именно русское обличение, но не чувствует в нас человеческой души, и поэтому он ненавидит нас страстно, вероятно, с бессознательным мистическим ужасом, тем глубже ненавидит, что мы свои> ".

      Нельзя сказать, чтобы эти наблюдения о разных социально-культурных типах <верхних> и <нижних> рабов и их восприятии народнической и марксистской идеологии лишены были всякого основания.

      Вот, скажем, такой парадокс. В каких народнических или марксистских исследованиях вы прочтете, кто же выдал радикальных агитаторов весной 1874 года при массовом хождении интеллигенции в народ? А ведь выдали-то. . . крестьяне, те самые, которым народники <несли свободу>. И вовсе не по <природной злобе>, как утверждали <Вехи> и, по другому поводу (коллективизация), В. Гроссман. Крестьяне понимали еще революционную агитацию против местного начальства, но чтобы прогнать царя Александра II, даровавшего им <волю> от крепостной зависимости, это зачем?

      Почему так случилось? Поставим вопрос в другой плоскости - была ли одинакова жизнь интеллигента XIX века и крепостного крестьянина, в курной избе, вместе с женой и детьми вповалку с теленком и ягнятами? И так ли жил просвещенный помещик-литератор из соседней дворянской усадьбы - Ясной Поляны, Спасского-Лутовинова или Карабихи? Разве за одинаковую свободу они боролись?

      Одна свобода - политическая (личность - государство). Она - западная, но еще более - городская, основанная на частной собственности, которой отродясь в России у крестьян на землю не было: община арендовала землю у помещика или у государства. Другая - сельская, деревенская, крестьянская. В ней главный стержень - человек и природа.

      Но не в нашем современном экологическом смысле, а в смысле: жизнь - смерть. Тысячу лет человеку (крестьянину) никто не помогал, он сам организовывал свое бытие. Прав здесь великий русский поэт Н. А. Некрасов: <. . . есть в мире царь, этот царь беспощаден. Голод названье ему. . . > Царь-Голод для крестьянина всегда был главнее царягосударя: <как потопаешь, так и полопаешь>. И высшая свобода крестьянина была не в митингах, собраниях, стачках и политических кружках, а в выживании, в борьбе с природой: хороший урожай, дети живы, скотина цела - вот она, моя свобода. Нет урожая, засуха, мор, эпидемии, голод бунты, <красный петух>, казаки, всеобщая порка <подстрекателей>, ссылка и каторга.

      Коренное противоречие этих двух <народов> в одной нации, двух <правд> давно заметила русская литература XIX века. Уход Льва Толстого - пример невозможности примирения этих двух <правд>. Теперь за эту квадратуру круга взялись наши <перестроечные> публицисты, и, хотя им трудно еще говорить <гроссмановскую правду>, они нашли все того же <веховского козла> - русского <бородатого мужика>, того самого, который якобы страстно ненавидит и интеллигенцию, и <исходный проект> Маркса. И снова - повторение пройденного.

      ^ Судя по полемике против серии статей А. Ципко, эта f^ идущая от Мартова, К. Каутского и современных <евроком1-В мунистов> социал-демократическая теория ответственности <бородатого мужика> за неприятие западных идей, за перманентное рабство в России и СССР сегодня в большом ходу. А один эстонский профессор и депутат республиканского парламента не затруднился сказать всю <гроссмановскую правду> до конца на страницах шведской газеты: <рабство> этих азиатских <бородатых мужиков> есть основа всех 1, тоталитарных - царизма и большевизма - режимов в Рос1. сии внутри и основа ее <оккупационной> политики в нациip, ональных окраинах - снаружи.

      1^ Странное дело - в США тоже до Гражданской войны '№' 1861-1865 годов было рабство негров и отменено оно было почти одновременно с <рабством> наших <бородатых мужиков>, а вот американская цивилизация и культура почему-то не прикована цепью к этому <синтезу несвободы> (В. Гроссман) с капитализмом? Что, разве суть в том, что это разное рабство: там черное, здесь - белое? Но ведь по времени и в России, и в США закрепощение черных и белых рабов шло почти синхронно - с XVII века, только наших белых крепостили на месте, а черных везли <живым товаром> из Африки. Что же касается географии, то территориально американское рабство охватывало гораздо большее пространство (почти половину США), тогда как у нас оно концентрировалось преимущественно в Центральной Европейской России. Поклоняясь исключительности российского пути к правде, мы в наших школьных учебниках как-то забываем, что российская земля лежала не только вокруг Спасского-Лутовинова, Ясной Поляны или Карабихи. Ни огромная Сибирь до самого Тихого океана, ни север России (поморы), ни многочисленные <инородцы>, ни евреи, ни казаки, ни Прибалтика с 1816-1819 годов, ни Финляндия и Польша, входившие тогда в состав Российской империи и имевшие статус автономии (Польша в 1815-1831 годах, Финляндия - с 1809 года вплоть до 1917 года и обретения независимости) никакого крепостного права не знали.

      Впрочем, откройте университетский учебник истории под редакцией профессора И. А. Федосова (МГУ, 1981) и посмотрите таблицу <Основные сословные категории России в первой половине XIX в. > - кроме помещичьих крестьян ('/4 населения), все остальные жители империи были лично свободными: в отличие от американских негров ни продать, ни купить их было нельзя.

      Но в США, если следовать логике рассуждений наших псевдомарксистов, почему-то из этого негритянского рабства в XVIII веке выходит <белая> свобода и демократия, а у нас в России из такого же рабства в 1917 году - красный <полицмейстер> Ленин. Эта Америка еще при рабстве негров может отторгать у Мексики и оккупировать Техас, но упомянутый выше эстонский профессор-немарксист почему-то не сравнивает техасцев с прибалтами.

      Что-то не читал я об этом в истории <великой рабы> России в повести В. Гроссмана. Ни об американской свободе при рабстве негров, ни о закулисной игре револьверами и манипуляциями в революционном движении завербованными царской охранкой агентами Евно Азефом у эсеров, Романом Малиновским - у большевиков, Е. БронтманомГершовичем (кличка Пермяк) - у меньшевиков, Захаром Выровым, депутатом Государственной думы первого созыва - у анархистов и т. д. ' И я согласен с АН. Макаровым, призвавшим в <Советской культуре> (12 августа 1989 г. ) воздержаться от раздачи патронов новоявленным <поручикам Голицыным>, к какой бы народности СССР они ни принадлежали (<Памяти> или новоявленному <Сионистскому центру>).

      Теоретическая установка Маркса (<насилие - повивальная бабка истории>) применительно к России была предельно ясна: <. . . настанет русский 1793 год; господство террора этих полуазиатских крепостных будет невиданным в истории, но оно явится вторым поворотным пунктом в истории России, и в конце концов на место мнимой цивилизации, введенной Петром Великим, поставит подлинную и всеобщую цивилизацию> '.

      Большевики начали буквально реализовывать посылку Маркса о <подлинной и всеобщей цивилизации>.

      Как-то мне довелось рецензировать недавно вышедшую книгу молодого философа-аграрника из Института философии АН СССР С. А. Никольского <Власть и земля> ^ Автор заново <проинвентаризировал> все акты большевиков 19171929 годов о земле и крестьянах. До чего же это полезное занятие - мифы рушились один за другим.

      До лета 1918 года деревня в массе своей поддерживала большевиков: Декрет о земле (эсеровский, по Ленину, в своей основе) дал, наконец, землю в Европейской России, остальное крестьяне путем разгрома помещичьих усадьб довершили <черным переделом>. Советы они поддержали тоже, воспринимая их как вековую общинную форму самоуправления.

      Сохранялись и земства (их разгонят лишь в конце 1918 года).

      Довольна была и леворадикальная интеллигенция - до 6 июля (мятеж левых эсеров) в стране была свобода печати (выходило до 700 газет и бюллетеней разных направлений, кроме монархических и кадетских), легально существовало несколько левых партий (большевиков, левых меньшевиков, левых эсеров, анархистов-коммунистов. Бунда, националистических и др. ), сотни, как мы их называем ныне, <неформальных> объединений.

      И вот тут-то и произошла первая осечка: оценка революционной ситуации в мире оказалась догматической (по Марксу) и ошибочной - кроме России, социалистическая революция не победила нигде. И здесь исторический предсмертный прогноз <отца> русского марксизма Г. В. Плеханова оказался более точным, чем ленинский (<мы и начали наше дело (штурм Зимнего. -В. С. ) исключительно в расчете на мировую революцию> ').

      Но как это нередко случалось и в зарубежной истории (вспомним хотя бы якобинцев, объявивших мировую войну всем дворцам и самому Богу), и в русской истории (народники покушались на царей и их сатрапов во имя освобождения <бородатых мужиков>), доктрина оказалась сильнее жизни: большевики начали готовить плацдарм для вот-вот грядущей мировой пролетарской революции и создания <Мирового Союза Советских Социалистических Республик> уже загодя.

      Поскольку основой <мирового> СССР должна была служить крупная промышленность и крупные социалистические земельные хозяйства (совхозы) и крестьянские коммуны (преобразованные из общин), октябрьский закон 1917 года <О земле> был заменен декретом ВЦИК 19 февраля 1918 года <О социализации земли>. Этот февральский декрет сыграет трагическую роль в истории российского крестьянства: в 1918-1920 годах он заставит середняка колебаться в гражданскую войну между красными и белыми и в конце концов приведет к страшному голоду 1921-1922 годов в Поволжье и на Южном Урале, а в 1929 году даст Сталину основание для проведения насильственной коллективизации.

      Смотрите-де, сам Ленин был за передачу земли <в пользование всего трудового народа> (декрет 19 февраля 1918 года), а <правые> (Бухарин, Рыков, Томский) тянут нас назад, к эсеровскому Декрету о земле 26 октября 1917 года (<вся земля. . . обращается во всенародное достояние>, но <формы землепользования должны быть совершенно свободными: подворная, хуторская, общинная, артельная, как решено будет в отдельных селениях и поселках>).

      Но и это еще не все - декрет <О социализации земли> остался бы пустой бумажкой, если бы он не был дополнен вторым - от II июня 1918 года за подписью В. И. Ленина и Я. М. Свердлова об организации комбедов. Наряду с реализацией продразверстки (<изъятии хлебных излишков>, при которых 25% хлеба оставалось членам комбедов) комбеды нацелены были на перевод всего крестьянства в <коммунию>. Плачевные результаты этого <скачка в коммунизм> сегодня хорошо известны: с июля по декабрь 1918 года только в 16 губерниях европейской части России было 129 крупных крестьянских восстаний против <коммунии> под водительством левых эсеров, главным образом в Поволжье, где режим продразверстки был особенно свирепым '.

      <Коммунизация> деревни породила режим <чрезвычайщины>: Советы фактически были подменены комбедами, чрезвычайными продовольственными <штабами>.

      Вплоть до конца 1920 года Ленин и большевики осуществляли Марксову модель социализма. Даже после окончания гражданской войны на европейской территории Советской России 29 ноября 1920 года был принят последний <коммунистический> декрет - об обобществлении всех мелких кустарей и ремесленников. Еще раньше, в марте - апреле, IX съезд РКП(б) при полной поддержке Ленина принимает программу полной милитаризации труда. Все идет <строго по Марксу>, основную идею проекта которого лучше всех выразил французский социалист Жан Жорес: <По мнению Маркса, мы еще находимся в предысторическом периоде.

      История человечества начнется действительно только тогда, когда человек, избавившись наконец от тирании бессознательных сил, будет разумом своим и волей своей управлять самим производством> ".

      Проще всего сегодня объявить Ленина за все эти коммунистические иллюзии <полицмейстером>, душителем свободы.

      Трудно понять, чем питались эти иллюзии, особенно если десятилетиями <арестовывать> разъясняющие эту программу <прыжка в коммунию> документы его соратников. Милитаризация, говорил на IV конгрессе Коминтерна Л. Д. Троцкий, явление временное - только до победы мировой революции: <Если европейский пролетариат завоюет власть. . . то он возьмет на буксир нашу отсталую. . . страну, поможет нам технически и организационно, и таким образом даст нам возможность, путем исправления и изменения методов нашего военного коммунизма, прийти к действительно социалистическому^ хозяйству> '.

      Точно так же французские якобинцы, объявив мировую войну дворцам, объясняли жителям хижин необходимость временно потерпеть. Если бы мы следовали научному принципу историзма, а не мифологизировали свою историю по художественному принципу <как я хочу>, мы бы должны были просто отвергнуть сам принцип революций с их неизбежными ошибками и заблуждениями.

      Кто осудит тех романтиков революции, спавших на рахметовских гвоздях и видевших <сны> Веры Павловны, которые летом 1920 года с утра толпились у гигантской электрифицированной карты на сцене Большого театра в Москве (в декабре там же будет висеть уже карта ГОЭЛРО), где проходил тогда II Всемирный конгресс Коминтерна, и <с замиранием сердца>, по выражению Г. Е. Зиновьева, следили за наступлением Красной Армии на Варшаву и далее на Берлин? <Тогда стали практически обсуждаться вопросы,докладывал Зиновьев Х съезду партии о деятельности Коминтерна за отчетный период, - может или нет одна победившая рабочая республика <на штыках> нести социализм в другие страны?> ' Вот уже когда ставился вопрос об <экспорте революции> и судьбе будущих воинов-интернационалистов. Оказалось, что не может.

      Сокрушительное поражение Красной Армии под Варшавой в августе 1920 года, <второй Брест> - Рижский мир в марте 1921 года с Польшей (отдача Западной Белоруссии и Западной Украины с 15-миллионным населением) сделал вопрос об <экспорте революции> в Европу, по выражению того же Зиновьева, <только теоретическим>.

      Что предложили соратники Ленина после варшавской катастрофы? Передохнуть и начать все сначала (см. дискуссию на IX партконференции в сентябре 1920 года). Но Ленин первым из большевиков понимает - мировая революция не просто <запаздывает>, она скорее всего в ближайшие десятилетия не произойдет, если не случится новая мировая война.

      Осенью 1921 года в докладе <Нэп и задачи политпросветов> он уже открыто говорит: <При нашей некультурности мы не можем решить лобовой атакой гибель капитализма> ". Значит, нужна новая модель социализма, рассчитанная на борьбу с капитализмом не силой оружия, не в рамках Марксовой концепции мировой революции, а какая-то другая.

      Ленин, как и мы сегодня, мучительно размышляет в конце жизни над <исходным проектом> (лично я считаю, что именно это гигантское переосмысление всей марксистской революционной российской и западной традиции и явилось главной причиной его преждевременной смерти), чтобы в 1923 году сообщить своему личному секретарю М. И. Гляссер беспощадное заключение (дошло до нас в изложении по <Воспоминаниям бывшего секретаря Сталина> Бориса Бажанова): <Конечно, мы провалились. Мы думали осуществить новое коммунистическое общество по щучьему велению. Между тем это вопрос десятилетий и поколений. . .

      Мы должны ясно видеть, что попытка не удалась, что так вдруг переменить психологию людей, навыки их вековой жизни нельзя. Можно попробовать загнать население в новый строй силой, но вопрос еще, сохранили бы мы власть в этой всероссийской мясорубке> '. И та же мысль уже не в передаче Б. Бажанова, а продиктованная Ильичем секретарям в том же 1923 году из статьи <О кооперации>: <. . . мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм> ".

      <Для Ленина было жестоко мучительно сознавать, что Маркс и Энгельс ошиблись в моделировании нетоварного, безрыночного способа производства, - говорил А. Н. Яковлев в выступлении на партактиве в Перми 16 декабря 1988 г. - Гипотеза не прошла проверку жизнью, <военный коммунизм> был ошибкой, следствием принудительной бестоварной утопии> '.

      Не один Ленин размышляет над трагическим несоответствием <исходного проекта> и реальной российской провинциальной жизни. К близким выводам приходит Юлий Мартов. Сравните <Что делать?> Мартова 1919 года и ленинское завещание 1922-1923 годов и вы найдете те же мучительные размышления и схожие выводы.

      Если попытаться отвлечься от доктринальных схем фанатиков мировой революции, объявивших, как и французские якобинцы, полный разрыв с историческим прошлым своей страны - <первым отечеством мирового пролетариата>, и посмотреть на судьбы развития России после 1921 года с позиций общечеловеческой гражданской истории, то без труда можно заметить определенную закономерность внешние поражения почти всегда вызывали крупные и мелкие реформы. Поражение в войнах с турками и со шведами - великие реформы Петра 1, почти забытая первая русско-французская война 1806-1807 годов - реформы М. Сперанского, Крымская война ускорили отмену крепостного права и великие реформы (военную, судебную, земскую и другие), русско-японская война - реформы П. Столыпина.

      В том же ряду находится и советско-польская война 1920 года, в результате которой в Европе Советская Россия по Рижскому миру (а о нем вы не найдете и сегодня ни строчки ни в одном школьном учебнике) была отброшена к границам второго раздела Польши в конце XVIII века - западная граница СССР с марта 1921 и до сентября 1939 года проходила всего в 32 км от Минска. Противопоставив интернационализму большевиков национализм ранее угнетенных империями Габсбургов и Романовых малых народов, Антанта создала на западе обширный <санитарный кордон> из Финляндии, Прибалтийских республик, Польши, Чехо-Словакии, Венгрии и Румынии.

      Именно поэтому Ленин ведал, что творил: строить социализм придется пока в одной стране, хотя и самой гигантской в мире, где большевики <все же капля в море, и мы можем управлять только тогда, когда правильно выражаем то, что народ сознает> '. Так родилась принципиально отличная от Марксовой ленинская экономическая модель нэпа.

      А насколько эта модель отличалась от предыдущей, написал много лет спустя в <Коммунисте> очевидец нэпа американский миллиардер Арманд Хаммер: предложи нэп не Ленин, а любой другой большевик, <этого человека, наверное, расстреляли бы как предателя революции> ^ Расстрелять бы, конечно, не расстреляли, но вся дискуссия в партии и при Ленине, и, особенно, после его смерти шла только вокруг одного главного теоретического вопроса - когда же будет мировая революция и можно ли строить настоящий социализм в условиях капиталистического окружения в экономически отсталой крестьянской стране? Почитайте последние выступления Ленина в 1921-1922 годах на XI съезде партии, на III и IV Всемирных конгрессах Коминтерна: они все направлены против нетерпеливых доктринеров мировой революции, непрерывно ссылавшихся на Маркса. Возражая Е. Преображенскому, Ю. Ларину и другим доктринерам на XI съезде РКП(б) в марте-апреле 1922 года, Ленин в сердцах воскликнул: <Никакой Маркс и никакие марксисты не могли это (госкапитализма при нэпе. В. С. ) предвидеть. И не нужно смотреть назад> '.

      Особенно поучительна открытая и скрытая полемика между Лениным и Евгением Преображенским, сыном священника из Орловской губернии, в 1920-1921 гг. секретарем ЦК по идеологии, редактором <Правды>, после Х съезда РКП(б) - председателем финансового комитета ЦК и Совнаркома по денежной реформе.

      Готовясь к выступлению на Московской губпартконференции, Ленин в октябре 1921 года набрасывает в плане доклада важную мысль: <После великих политических и военных переворотов нужно длительное их переваривание в смысле культурном и хозяйственном> ^ а в ноябре публикует в <Правде> обширную статью <О значении золота теперь и после полной победы социализма> '. Ключевая мысль без твердого золотого конвертируемого рубля никакое <переваривание> (нэп) невозможно. Преображенский в ответ в начале 1922 года выступает с брошюрой <Бумажные деньги в эпоху диктатуры пролетариата>, где, полемизируя с Лениным, пытается доказать, что диктатуре вообще никаких денег не надо, все равно после мировой революции государство и деньги отомрут, а пока хватит и бумажных.

      В августе 1921 года Ленин, отвечая на письмо лидера оппозиционной <рабочей группы> Г. Мясникова, пишет: при нэпе <. . . кто не понимает смены лозунга <гражданская война>      лозунгом <гражданский мир>, тот смешон, если не хуже. Да, в этом вы правы> '.

      Не боясь быть смешным (<если не хуже>), Преображенский разражается серией статей, в 1923 году объединенных им в сборник <О морали и классовых нормах>. Сборник прямо направлен против ленинской концепции <гражданского мира>. Причина провала <скачка в коммунию> - не экономическая, а психическая. Поэтому необходима <гражданская война> с <буржуазными представлениями об общечеловеческой морали, которой не существует>. Надо приучать трудящихся везде и во всем искать <классовую подоплеку>, и тогда <физиология мозга> рабочего и крестьянина <продвинется вперед дальше теперешнего>. Как приучать? Очень просто следует усилить <давление класса на отдельные индивидуумы>, лишить личность всякой частной жизни - на работе, в семье, на отдыхе. Детей воспитывать только в яслях и садах, жена должна быть не самкой, а <товарищем мужчины>.

      Не исключен и <половой коммунизм>, ибо секс - это не вопрос морали, а медицины.

      Возможно сопротивление отдельных индивидуумов и даже целых социальных групп такой попытке насадить <казарменный коммунизм>? Ну что же, <чистый> коммунизм должен строиться <чистыми> людьми, а <пролетариат в борьбе за власть жесток и беспощаден; он не только не щадит своих врагов, но не щадит, где это нужно для дела (!?), и лучших представителей своего класса. . . >. Вот так, а у нас все еще ищут, у кого это Сталин взял обоснование обострения классовой борьбы и кровавых репрессий против <лучших представителей> рабочего класса?

      Впрочем, доктринеры во всех революциях удивительно одинаковы. <Движущей силой народного правительства в революционный период, - говорил Робеспьер в Конвенте 5 февраля 1794 года, - должны быть одновременно добродетель и террор. . . Террор - это не что иное, как быстрая, строгая, непреклонная справедливость. . . > С каким же трагизмом сегодня читаются эти сентенции доктринеров старой ленинской гвардии, по сути, уже тогда писавшей свой собственный некролог: в коммунизм, по <классовым нормам> морали Преображенского, не возьмут и ее, этот тончайший слой, ибо она росла при капитализме и поэтому является <негодным материалом> для социалистической стройки. <Счастье их, - восторженно восклицал Преображенский, не подозревая о подвалах Лубянки для себя, Зиновьева и других членов ленинской гвардии, - что они не доживут до коммунизма и сойдут в могилу революционерами и героями>.

      Увы, они сошли до коммунизма, но не героями, а как <враги народа> и <шпионы>, ибо, как и во Франции, революция пожрала своих детей.

      Сегодня все мы зачитываемся антиутопией Оруэлла, замятинским <Мы>, <Чевенгуром> и <Котлованом> А. Платонова. Чтобы понять титаническую попытку Ленина повернуть свою партию и III Интернационал от утопии к реальной жизни, следовало бы переиздать настоящую утопию - фантастический роман Преображенского <От нэпа к социализму.

      Взгляд в будущее России и Европы> 1922 года, настоящую антитезу ленинской концепции <гражданского мира> (действие происходит в 1970 году, повествование ведется от имени профессора - слесаря русской истории Минаева, за которым без труда угадывается автор).

      Так что же ждет СССР в 1970 году, по Преображенскому?

      Нэп - это ошибка, возврат к <рыночному хаосу>. Возникают кризисы перепроизводства, растет дефицит, инфляция.

      Пришлось вернуться к жестким мерам <военного коммунизма> через Госплан. Все расписано по фондам, до последнего гвоздя. Одна закавыка - сельское хозяйство отстает, сплошь единоличники. Срочно все обобществили (чем не сталинский проект <сплошной коллективизации>?).

      Кто не понимал социализации - быстро <разумно принудили>. Дисциплина труда укрепилась всеобщей <трудовой слежкой>.

      Словом, готовая модель сталинизма. Но есть и существенные отличия: автор - ярый доктринер мировой революции. Даже казарменный социализм в одной России не построишь - нужен <натиск на Запад>. Два варианта - или срочная <агрессивная социалистическая война России с капиталистическим Западом при поддержке европейского пролетариата>, или добрая старая Марксова мировая революция.

      По счастью, прошел второй вариант - революция свершилась. Возникли первые советские республики в Австрии и Германии. На них напали капиталистические Франция и Польша. Тогда в войну на стороне австрийской и германской советских республик вступил СССР. Конница Буденного лавиной несется по степям Румынии, советская Болгария воссоединилась с СССР.

      Комбинированным ударом Красные армии России и Германии громят Польшу. Французский пролетариат свергает капиталистов. За пролетариями Франции следуют рабочие Италии.

      США не успевает прийти Европе на помощь. Возникает федерация советских республик Европы с единым хозпланом (почти как СЭВ совсем недавно). Передовая промышленность Германии (вспомним Троцкого - <берет на буксир>) соединилась с отсталым российским сельским хозяйством, но все равно азиатская Россия <скромно заняла свое место экономически отсталой страны позади передовых индустриальных стран пролетарской диктатуры>. <Русский социализм, - вторил ему Бухарин не в фантастическом романе, а в том же 1922 году на IV Всемирном конгрессе Коминтерна в Москве, - будет выглядеть по-азиатски>.

      Ленин изо всех сил пытался остановить этот гигантский грохочущий поезд утопии. В той же статье <О значении золота. . . > он заклинал: <Настоящие революционеры погибнут (в смысле не внешнего поражения, а внутреннего провала их дела) лишь в том случае. . . если потеряют трезвость и вздумают, будто <великая, победоносная, мировая> революция обязательно все и всякие задачи при всяких обстоятельствах во всех областях действия может и должна решать по-революционному> '.

      Что же касается Преображенского, то Ленин в своем письме в Политбюро 16 марта 1922 года камня на камне не оставил от ультрареволюционных тезисов бывшего секретаря ЦК <Основные принципы политики РКП в современной деревне>. <Не тот подход к теме. Вредный подход.

      Тошнит всех от общих фраз. . . Это и есть современный <комбюрократизм> ^ - такими оценками пестрит все ленинское письмо. И, наконец, по поводу утопий Преображенского насчет <чистого> коммунизма в <мировом масштабе>: <Не надо обольщать себя неправдой. Это вредно. Это - главный источник нашего бюрократизма> '.

      Многие критики марксизма сегодня почему-то опускают эту ленинскую модель <движения к социализму> и всю полемику в партии вокруг нэпа. Что бы ни писали вчера и сегодня о нэпе (<зигзаг>, <отклонение от генеральной линии> и т. д. ), факт остается фактом: не Америка, а мы кормили хлебом, маслом, мясом в 1923-1928 годах разоренную мировой войной Европу, и особенно Германию, имели сами и получали твердую валюту (100 миллионов золотых рублей в 1924 году), да и жили неплохо.

      Трагедия соратников Ленина состояла именно в том, что они <обольстили себя неправдой> о доктринальном марксизме, расценили нэп как измену марксизму.

      Увы, этой <неправдой> обольстило себя и целое поколение рядовых строителей социализма 20-30-х годов. Даже в канун Великой Отечественной войны комсомольский поэт Павел Коган писал:

            Но мы еще дойдем до Ганга, Но мы еще умрем в боях, Чтоб от Японии до Англии Сияла Родина моя ^

            Итак, куда же мы сегодня <потечем> от феномена сталинского марксизма? Снова к <гражданской войне> под знаменами очередных интеллигентских утопий во имя блага народа, об истинном положении которого беспощадно написала сельский культработник В. Гречаная: <Доярка и механизатор приходят с работы после семи часов вечера. А дома их ждут корова, теленок, птица, огород. Ведь без этого в селе не проживешь. Вы заглядывали когда-нибудь в сельские магазины? В иных часами сидят люди на ступеньках в ожидании, когда привезут хлеб. . . О прочем уж никто и не мечтает> '.

      Или все-таки попытаемся вернуться к исходной модели, но в ее ленинском нэповском варианте, благо весь цивилизованный, индустриальный и развивающийся мир под влиянием Великого Октября и качественного изменения классического капитализма после первой и второй мировых войн пошел именно в <нэповском> направлении, в направлении <смешанной экономики>, сочетающей элементы капитализации и социализации?

      Создатели сталинского проекта с 1929 года стремились закамуфлировать самое главное - ленинизм в успешном строительстве нового общества начинается с нэпа, ибо нэп никакое не теоретическое и практическое отступление, вызванное чрезвычайными обстоятельствами гражданской войны и иностранной интервенции, а творческое развитие марксизма на новом историческом витке эволюции человечества. Основное отличие ленинской модели движения к социализму через нэп от довоенной Марксовой концепции состояло в том, что Ленин на практике увидел главное: сами по себе формы собственности (частная или государственная), рынок, деньги (как и формы власти - парламентаризм или Советы) еще не создают ни капитализма, ни социализма, они суть инструменты (<машина>) и главное здесь - кто (буржуа или пролетарий) сидит у руля этой <машины>, кто распределяет конечный продукт. Отсюда родилось основное звено нэпа -регулирование социально-экономических товарно-денежных отношений на основе экономического плюрализма (многоукладности).

      Мы уже отказались от <перманентной> военной и идеологической конфронтации с Западом. После апреля 1985 года мы окончательно отказались от химер Преображенского и признали общечеловеческий приоритет правового государства, прав человека и личности. Более того, мы вносим <коренные перемены> в наши представления не только о Марксовом, но и ленинском (нэповском) проектах социализма (Ленин, как известно, <движение к социализму> через нэп мыслил без политического плюрализма, в рамках диктатуры пролетариата).

      <Идея насилия, - отмечал А. Н. Яковлев в докладе II июля 1989 года по случаю 200-летия Французской революции, - исчерпала себя, равно как и идея власти диктатуры, непосредственно опирающейся на насилие>.

      <Революция - варварская форма прогресса, - говорил великий гуманист французский социалист Жан Жорес. Будет ли нам дано увидеть день, когда форма человеческого прогресса действительно будет человеческой?> '