§ 1. Философская концепция уголовного преследования

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 

Науку может изучать каждый, - один с ббль-шим, другой с меньшим усилием. Но от искусства всякий получает лишь столько, сколько он вносит в него сам, но только в неразвитом виде... Ибо искусство имеет дело не с одним лишь разумом, подобно науке, а с сокровеннейшей сущностью человека, а в этом случае каждый человек значит лишь то, что он есть. То же будет и с ... философией, ибо она будет философия как искусство. Всякий будет понимать в ней лишь столько, сколько он сам стоит: поэтому в общем она на деле понравится немногим и будет достоянием раисошт Ьоттит, и это будет для нее большой похвалой.

А. Шопенгауэр

Постановка вопроса. Современная отечественная юридическая мысль нередко критически оценивается западными правоведами именно в связи с ее философской неготовностью к вызовам времени. Весьма показательна в этом плане позиция Гарольда Дж. Бер-мана. Говоря о состоянии западной правовой традиции в связи с культурной многополюсностью современного мира, исследователь со всей определенностью фиксирует ее кризис как системный, прежде всего, захвативший сферу идей и ценностей, а значит, философию и науку права1. И действительно, нетрудно заметить, что в основном усилия ученых-юристов последнее время направлены на решение практически ориентированных задач, проведение прикладных исследований и конкретных разработок. Это вполне понятно, поскольку именно такая научная продукция сегодня наиболее социально востребована. Однако представляется, что существующее положение дел имеет и иную причину - сформированную десятилетиями господства марксизма традицию, с одной стороны, полагать все философские проблемы юриспруденции давно решенными и, с другой - считать их непосредственно не относящимися к предмету юридических исследований. Отсюда определенная утрата современным юридическим сообществом интереса к философской проблематике.

Думается, сегодня справедлив тезис о том, что в современных исследованиях «наше правоведение сталкивается с философско-ме-тодологическими проблемами не "в том числе", а "прежде всего"»2, поскольку исследовательская проблема юристов состоит не только (а может, и не столько) в том, чтобы написать новые законы, проэкс-пертировать отмену одних и принятие других, а в научном мониторинге через синтез различных философских дискурсов, тем более что «сейчас данная тенденция проявляется в полной мере. И это закономерно: синтез научного знания - всеобщее явление в развитии науки вообще и современной в особенности»3.

Отметим также: распространенная ошибка нефилософа (каковым и является соискатель) по отношению к философии - стремление переносить какие-либо философские идеи, постулаты, теории на собственную сферу, т. е. «применять» философию, как применяют какой-нибудь рецепт. Думается, что теорию, концепцию какого-либо философа можно присваивать себе только после активной переработки мысли, только посредством собственного софилософствования. Подобное «присвоение» мы считаем по своей сути отличным от грубого заимствования.

Обозначая вышеназванным способом проблему, диссертант руководствуется лишь пониманием концепции как мысли, идеи, т. е. философская концепция преследования - всего лишь идея и ничего более1.

*      *      *

Суть концепции. Собственно концепция преследования зародилась очень давно, поскольку она тесно связана с политической организацией общества в форме государства. По сути именно становлению государства преследование обязано своим зарождением, так как именно в государстве возникла необходимость исполнения всеобщей воли через принуждение, через процесс реализации ответственности. Другой вопрос - каким образом оно осуществлялось. Обращаясь к истории вопроса, можно ответить словами Ж. Сервана. Мысль о преступлении и мысль о наказании должны были быть тесно связаны и «следовать друг за другом без перерыва... Сформировав в сознании граждан цепочку мыслей, вы можете гордиться тем, что исполняете роль их вождей и хозяев. Глупый деспот приковывает рабов железными цепями; истинный политик связывает их еще крепче цепью их собственных мыслей; первое ее звено он закрепляет в надежной точке - в разуме. Связь эта тем крепче, что мы не знаем, чем она держится, и считаем ее делом собственных рук. Отчаяние и время разъедают скрепы из железа и стали, но бессильны против привычного соединения мыслей, разве лишь укрепляя его. На мягких волокнах мозга возводится мощный фундамент мощнейших империй»2.

Таким образом затрагивается проблема взаимосвязи и взаимообусловленности преступления и наказания, определения через эти категории ответственности и, в свою очередь, самого преследования.

Пожалуй, наибольшего успеха в этом плане, с нашей точки зрения, достиг М. Фуко, поскольку до него никто столь точно и последовательно не различал уголовную ответственность и процесс ее реализации. Даже у Ж. Видаля и М. Фрежавиля эта же мысль едва просматривается: «Уголовный процесс состоит из серии действий, совершаемых уполномоченными законом лицами, в соответствии с определенными законными формами, имеющих целью раскрытие и доказывание преступления, обнаружение (1а геспегсЬег) и осуждение виновных»1. А ведь возникновение уголовной ответственности вслед за преступным деянием еще не равно ее фактическому осуществлению. Для того чтобы уголовная ответственность была реализована, надо с соблюдением требуемых гарантий раскрыть общественно опасное и противоправное деяние, точно установить вину лица и поставить его в такие условия, в которых оно независимо от своих субъективных намерений исполнит свои обязанности. Однако суть рассматриваемой проблемы не в исследовании пути, который проходит человек от наказания и далее, а в том, что, предлагая поставить новую цель и изменить масштаб, предлагая найти новые методы регулирования наказания и адаптации его последствий, установить новые принципы регуляции, совершенствования, обобщения и унификации искусства наказывать, сделать однородным его применение, мы предлагаем «развести» преследование и ответственность через категорию наказания, через момент его назначения.

Допустим, закон - это договор, и если гражданин его нарушил, то он враг всего общества, однако при этом он участвует в применяемом к нему наказании, признает свои обязанности перед обществом, берет их на себя. И тогда преступник оказывается существом, парадоксальным с юридической точки зрения, поскольку, с одной стороны, малейшее преступление направлено против всего общества, а с другой стороны, преступление - это сознательное нарушение права как права, и наказание поэтому является не только средством восстановления нарушенного права, но и правом самого преступника, заложенным уже в его деянии - поступке свободной личности2. Следовательно, уголовное наказание есть обобщенная функция, сопряженная со всем телом общества и с каждым его элементом, и здесь самое важное - обеспечить, чтобы «уголовное правосудие прекратило мстить и стало наказывать»1.

Действительно, преступление противопоставляет индивида всему обществу; для того чтобы наказать нарушителя, общество вправе подняться против него всем своим телом. Борьба неравная: все силы, вся мощь, все права - у одной стороны. И это справедливо: ведь дело касается защиты каждого индивида. Таким образом возникает право общества (государства) наказывать, ибо преступник становится общим врагом. Более того, он хуже врага, поскольку наносит удары изнутри общества. Он предатель, «чудовище». Как же обществу не иметь на него абсолютного права? Как не требовать его простого и безусловного уничтожения? И если справедливо, что принцип наказаний должен быть записан в договоре, то разве, рассуждая логически, граждане не должны признать справедливой исключительную меру наказания для тех из них, кто нападает на все общественное тело? «Всякий злоумышленник, посягая на законы общественного состояния, становится по причине своих преступлений мятежником и предателем родины... В такой ситуации сохранение государства несовместимо с сохранением жизни преступника; один из двух должен погибнуть; виновного предают смерти не столько как гражданина, сколько как врага»2. Право наказывать из мести превращается в защиту общества. Но оно снова включает в себя элементы столь сильные, что становится едва ли не еще более грозным. Преступник спасается от угрозы, которая по самой своей природе избыточна, но подвергается ничем не ограниченному наказанию. Налицо возврат к устрашающей чрезмерной власти. И отсюда возникает необходимость установить для власти рамки, обозначив пределы преследования, определить, насколько далеко может заходить власть, наказывая преступника.

Трудно представить себе человека, который «не содрогнется от ужаса, читая в истории об ужасных и бессмысленных мучениях, которые изобретались и хладнокровно применялись чудовищами, называвшими себя мудрыми»1. Или, например: «Законы призывают меня к ужаснейшему наказанию преступлений. Я соглашаюсь, разъяренный преступлением. Но что это? Моя ярость превосходит само преступление... Боже, запечатлевший в наших сердцах отвращение к страданиям нашим собственным и наших ближних, неужели те самые твари, что созданы Тобой слабыми и чувствительными, изобрели столь варварские, столь утонченные пытки?»2

Не означает ли это неспособность найти грань между принципом договора, изгоняющим преступника из общества, и образом чудовища, «изрыгаемого» природой, в самой человеческой природе, которая проявляется - не в строгости закона, не в жестокости преступника - в чувствительности разумного человека, создающего закон и не совершающего преступлений?

Отвечая на этот вопрос, рассмотрим пример предельного преступления. Представим себе чудовищное злодеяние, попирающее самые непреложные законы. Оно совершилось бы на самой грани возможного, в столь необычных условиях, в столь глубокой тайне, с такой безудержностью, что не могло бы не быть уникальным (во всяком случае, последним в своем роде): никто никогда не смог бы повторить его; никто не смог избрать его примером для себя или даже возмутиться им. Оно обречено на бесследное исчезновение. Этот аполог

0       «крайнем преступлении» - чистая форма, в которой проявляется

смысл наказания.

Надо ли преследовать за такое преступление? Какова в таком случае мера наказания?

Казалось бы, преследование и назначение виновному справедливого наказания в той же мере отвечают целям охраны прав и свобод человека, что и отказ от преследования невиновных, освобождение их от наказания. Однако если оставить в стороне собственно материальный ущерб, который (даже когда он невозместим, как, например, в случае убийства) имеет малое значение для общества в целом, вред, причиняемый преступлением обществу, заключается в подаваемом примере, возможном желании повторить его, если оно не наказано, в возможности его широкого распространения. Наказание может быть полезным, если имеет целью последствия преступления, т. е. ряд событий, которые оно может инициировать. Соотношение между наказанием и характером преступления определяется влиянием нарушения договора на общественный порядок. Но влияние преступления не обязательно прямо пропорционально его жестокости: преступление, поражающее своей жестокостью, часто влечет за собой меньше последствий, чем проступок, который все терпят и готовы повторить. Великие преступления - редкость. Однако всегда существует опасность, несомая и распространяемая обычными преступлениями1.

По данной проблеме в свое время высказался Аристотель Стаги-рит. В своей книге «Никомахова этика», посвященной учению о справедливости, которое еще и сегодня образует исходный пункт всех серьезных размышлений по поводу наказания за преступление, ядром справедливости он называет равенство. Однако в то время как в более поздний период многие философы, например И. Кант, понимали равенство как формальную, численную категорию (за равное нужно отплачивать точно таким же равным: голова за голову, кровь за кровь, зуб за зуб - в полном соответствии с излюбленным афоризмом Канта «Р1а1 шзгШа, регеа! шипаиз» («пусть свершится справедливость, если даже погибнет мир»)2), Аристотель понимает равенство как нечто пропорциональное, геометрическое, аналогичное. «Равное (1о 130п), - говорит он, - это середина (тезоп И) между избытком и недостатком... Так как, однако, равное есть среднее, то право тоже есть среднее... Следовательно, право является чем-то пропорциональным... Так как пропорциональное - это середина, то и справедливое - это пропорциональное»*. Таким образом, между наказанием убийцы и наказанием вора, примерно так можно комментировать Аристотеля, должна существовать правовая пропорция, например, убийца: вор = пожизненно: 1 год заключения (не называется справедливостью смертная казнь убийцы и отсечение нечистых рук вора). Очевидно, этим определена суть, а также вся проблематика вопроса о справедливости1.

Таким образом, получился своеобразный   философский   концепт2: «Наказание должно быть искусством последствий; вместо того, чтобы противопоставлять чрезмерность наказания чрезмерности проступка, надлежит соразмерять друг с другом два следующих за преступлением ряда: его собственные следствия - начало преследования, и следствия наказания - претерпевание мер ответственности. Преступление, не имеющее последствий, не требует наказания; так же как и общество, находящееся на грани распада и исчезновения, не имеет права возводить эшафоты. Самое "предельное" из преступлений не может не остаться безнаказанным». Примерно ту же мысль о связи преступления и наказания, о зависимости меры наказания от общественной опасности преступления и лица, его совершившего, в свое время выразил К. Маркс: «Если понятие преступления предполагает наказание, то действительное преступление предполагает определенную степень наказания. Действительное преступление ограничено. Должно быть, поэтому ограничено и наказание, хотя бы для того уже, чтобы быть действительным, - оно должно быть ограничено принципом права, чтобы быть правомерным. Задача состоит в том, чтобы сделать наказание действительным следствием преступления. Наказание должно явиться в глазах преступника необходимым результатом его собственного деяния, - следовательно, его собственным деянием. Пределом его наказания должен быть предел его деяния»1.

Сказанное позволяет выстроить последовательную цепь рассуждений: всякое преступление, как и преступник, обладает своеобразием, неповторимостью. Но стержневым элементом всегда выступает деятель (преступник). Нет деятеля - нельзя вести речь и о преступлении. В связке «деятель - преступление» первое исходно, второе - результат. В свою очередь деяние, содержащее все признаки состава преступления, является единственным основанием уголовной ответственности. В паре «преступление - уголовная ответственность» ведущая роль отдается преступлению. Нет преступления - нет основания вести речь об уголовной ответственности. Далее, уголовная ответственность должна быть реализована путем индивидуального воздействия на преступника, которое достигается посредством уголовного преследования, поскольку одна из целей последнего - возложение на лицо, совершившее преступление, уголовной ответственности и обеспечение применения к нему заслуженного наказания. Схематически это можно представить следующим образом:

деятель -> преступление -суголовное преследование -> уголовная ответственность -> наказание.

Таким образом, уголовное преследование имеет не только процессуальное, но и уголовно-правовое содержание. Уголовно-правовое в том смысле, что содержание уголовного преследования в значительной степени предопределяется содержанием уголовной ответственности. Например, юридическая конструкция состава преступления предопределяет юридическую конструкцию предмета доказывания; концепция вменяемости или невменяемости лица, привлекаемого к уголовной ответственности, существенно воздействует на порядок применения принудительных мер медицинского характера и т. д.

Из сказанного ясно, почему преступление и наказание выступают в качестве основных элементов исследуемой концепции, а состав преступления играет роль связующего звена между ними. Однако здесь кроется опасность свести весь наш дискурс в плоскость общественных отношений и отождествить с последними все указанные категории. Вместе с тем, существуют вполне убедительные основания для отрицания данной точки зрения. Еще Г. Гегель утверждал, что сущность любого явления или предмета не заключена в них самих, а «находится» вовне, будучи опосредована той тотальной целостностью, моментами которой выступают изучаемые феномены.1 На этих же позициях стоит и современный системный анализ (только в его понятийном аппарате термин «тотальная целостность» заменен термином «система»). Но и в том, и в другом случае предмет исследования обнаруживает сущностные (системные) свойства, приданные ему целым (системой), частью (элементом) которой он является.

Право, преступление, наказание известны только в обществе, порождены и детерменированы той тотальностью (системой) общественных отношений, которая делает их социальными явлениями. Но если сущность и определяющая ее тотальность общественных отношений находятся вне каждого отдельного преступления (как, впрочем, и уголовно-правовой нормы, это преступление определяющей), то преступление, преступник и наказание в принципе не могут отождествляться с общественными отношениями. Это различные, не совпадающие друг с другом феномены. В противоположном случае сущность опосредствовала бы не явление, а саму себя, и наука, потеряв свой предмет, превратилась бы в искусство тавтологии, свод определений по типу 1с1ет рег Мет.

Именно поэтому, изучая общественно опасное поведение, мы тем самым с определенной стороны познаем и общественное отношение, в рамках которого оно совершается. В этом, на наш взгляд, проявляются две линии объективации преступления и преступника. С одной стороны, преступник, рассматриваемый как общий враг, преследование которого отвечает общим интересам, выпадает из договора, дисквалифицирует себя как гражданина; он предстает негодяем, чудовищем, сумасшедшим, возможно - больным и «ненормальным». В итоге он подвергается уголовной ответственности и, соответственно, уголовному преследованию. С другой стороны, необходимость измерять изнутри воздействие государственного принуждения предписывает тактику воздействия на всех преступников, будь то действительных или возможных: тактику, предполагающую организацию механизма уголовного преследования, установление пределов предмета доказывания, сообразовывайте фактического и формального статуса лица, привлекаемого к преследованию, - все это также ведет к объективации преступников и преступлений. В обоих случаях очевидно, что отношение власти, лежащее в основе осуществления преследования, начинает дублироваться объектным отношением, которое вовлекает в себя не только преступление как факт, но и преступника как индивида.

Несколько иначе обстоит дело с уголовным преследованием и уголовной ответственностью. Эти категории, несомненно, находятся в плоскости отношений, правда, правовых. Однако значение, например, уголовного правоотношения ограничивается здесь тем, что оно выполняет функцию способа (формы) реализации нормы уголовного права, всегда осуществляемой в определенной уголовно-процессуальной форме. Вот почему в качестве основных элементов (звеньев) уголовно-правовой системы (механизма) и концепции в том числе, следует рассматривать нормы уголовного права как нормативную основу механизма, ответственность как цель, преследование как средство достижения указанной цели, а также уголовное правоотношение как способ реализации уголовно-правовых норм и уголовный процесс как процессуальную форму их реализации. Сказанное в рамках обозначенной концепции не мешает заявить: «Фактигески уголовная ответственность - это не гто иное, как последствие совершения преступления в виде возможного наказания, а уголовное преследование - последствие совершения преступления в виде совокупности действий, направленных на изоблигение преступника».

Вот к чему эти два типа объективации преступления и преступника. Объективация преступника как человека вне закона, как естественного человека, - пока лишь возможность, линия горизонта. Придется долго ждать того момента, когда кото спттаШ станет объектом ответственности. Напротив, объективация другого типа имеет намного более ранние и определенные результаты (такие, как установление события преступления, квалификация преступления и т. д.), поскольку она тесно связана с правом власти наказывать, а также потому, что опирается на дискурс1, уже созданный идеологами2.

Итоговый вывод. В результате предложенного подхода обнаруживается возможность разработки теоретических конструкций, характеризующих отдельные звенья рассматриваемой системы. Все они применительно ко многим упомянутым проблемам до сих пор так и остаются сугубо теоретическими. Возможно, именно поэтому «концепция уголовного преследования», основанная на философ-ско-правовой рефлексии, позволяет говорить о своей продуктивности при обращении к конструкции механизма уголовно-правового регулирования как пропедевтического фундамента подобного исследования.

Не отрицая возможности «формального» подхода к исследованию механизма уголовно-правового регулирования в плане постановки проблемы, когда обычно требуется обосновать правомерность существования указанной конструкции, полагаем, что на данный момент он уже нас явно не удовлетворит. Создавая посредством догмы «скелет» теории, наука неизбежно приходит к выводу о том, что для нормального функционирования всей регулирующей системы одной «костной системы» явно недостаточно. Здесь для решения вопросов исследование взаимодействия элементов механизма уголовно-правового регулирования необходимо проводить на основе анализа «живого материала» - конкретных проблем науки уголовного права и процесса. Во всяком случае, в основу такого исследования следует положить анализ причин и закономерностей объективно существующей связи между общественными отношениями, образующими предмет уголовно-правового регулирования, и их правовой формой с опосредованным применением юридических конструкций. Вот почему «прежде всего», а не «в том числе» возникла необходимость в философ-ско-правовой рефлексии конструкции уголовного преследования, получившей свою «прописку» как в нормах права, так и в общественных отношениях, а следовательно, объективно занявшей значимое место в механизме уголовно-правовой регуляции. Однако указанная концепция в силу выбранного предмета исследования представлена лишь схематически и прямо не может быть использована отраслевыми научными дисциплинами, поскольку зафиксированные нами общие черты и закономерности проявляются в частной предметной отрасли (например, в уголовном процессе), и конкретизировать выявленный механизм предстоит именно там, а не в философии права.