4.2. Концепции причин преступности : Криминология - Вандышев В.В. : Книги по праву, правоведение

4.2. Концепции причин преступности

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
РЕКЛАМА
<

Выявление причин преступности помогает познать сущность любого общественного и государственного устройства и прежде всего его пороки, обычно маскируемые власть предержащими. Хорошо об этом сказал А. Н. Трайнин: "Преступность не самая значительная сторона в социальной жизни, но преступность обладает иным весьма важным свойством: она отражает и резюмирует все влияние окружающей среды. Оттого преступность неубывающая, а тем более преступность растущая - грозное свидетельство неблагополучия в самих основах современного общества".14 Характерно, что эта мысль была высказана на рубеже 20-30-х гг. истекшего столетия, когда отечественная криминология была подвергнута разгрому именно за то, что она вторгалась в сферу явлений, порождающих социальное неблагополучие. Напротив, возрождение криминологии в нашей стране началось с исследования (на первых порах просто констатации) причин преступности. Правда, предпринимались попытки обосновать возможность существования преступности и без причин, внутренне присущих данному (социалистическому) обществу.

Все многообразие взглядов на причины преступности можно свести к двум основным направлениям (школам, концепциям):

социологическому;

биологическому.

Первое направление нередко отождествляют с марксистской концепцией причин преступности, хотя оно возникло за несколько столетий до рождения К. Маркса и Ф. Энгельса. Так, Т. Мор указал на причинную обусловленность (детерминированность) преступности определенными социальными явлениями и прежде всего частной собственностью, порождающей глубокие антагонизмы в обществе. Аналогичные суждения высказали Т. Кампанелла, Д. Верас, Ж. Мелье и другие мыслители. При этом, вопреки высказанному в криминологической литературе мнению о том, что социалисты-утописты XVI-XVII вв. считали частную собственность единственной детерминантой преступности,15 они определяли круг криминогенных факторов значительно шире. Например Т. Мор в своей "Утопии" (1516) писал: "Разве не посылают прямо на разбой своих поклонников после предварительного быстрого опустошения их кошельков, все эти харчевни, притоны, публичные дома в виде винных и пивных лавок, наконец, столько бесчестных игр...?"16

Конечно, наиболее отточенными выглядят суждения о природе преступности и ее причинах в работах основоположников марксизма. Например вполне современна следующая констатация Маркса: "Пауперизм с увеличивающейся скоростью порождает пауперизм. Но в той же мере, в какой растет пауперизм, растет и преступность, и деморализуется самый источник жизни народа - молодежь".17 Не менее актуальными для нашей действительности выглядят выводы Ф. Энгельса о преступности как форме возмущения рабочих против буржуазии: "Первой, наиболее грубой и самой бесплодной формой этого возмущения было преступление. Рабочий жил в нужде и нищете и видел, что другим людям живется лучше, чем ему. Ему было непонятно, почему именно он, делающий для общества больше, чем богатый бездельник, должен терпеть такие лишения. Нужда к тому же побеждала его традиционное уважение к собственности - он воровал...".18

Социологическое объяснение природы преступности предложено в теории аномии ("разрегулированности"), разработанной Э. Дюркгеймом (1897 г.). Явление аномии возникает во время кризисов и резких социальных перемен, когда многие общепринятые нормы социального поведения перестают соответствовать ожидаемым результатам. Потеря идеалов, крушение культурных ценностей и норм ведут к социальной дезорганизации, что в конечном итоге способствует росту правонарушений.

Теория аномии получила широкое развитие на Западе. Р. К. Мертон в качестве основной причины девиации считал разрыв между культурными ценностями общества и социально одобряемыми средствами их достижения. Т. Хирши ввел понятие социальных обручей, т. е. общепринятых

ценностей, которые "скрепляют" общество и не допускают развития процесса аномии.

Близки к социологическим теориям по своей сути культурологические концепции, объясняющие причины преступности конфликтом между нормами культуры общества и субкультуры отдельных социальных групп (Селлин, Миллер), обучением противоправному поведению в ходе восприятия норм и ценностей преступных групп (Сатерленд), возможностью повторения "успеха" преуспевающих лиц из числа членов организованных преступных групп (Клауорд, Оулин) и т. п.19

Что касается биологических концепций причин преступности, то следует отметить, что они редко формулируются криминологами в чистом, рафинированном виде. Пожалуй, лишь ее "отец", Ч. Ломброзо, да и то на первом этапе своих исследований, исповедовал ее в таком качестве. Он писал: "Внезапно, однажды утром мрачного декабрьского дня, я обнаружил на черепе каторжника целую серию ненормальностей... аналогичную тем, которые имеются у низших позвоночных. При виде этих странных ненормальностей - как будто бы новый свет озарил темную равнину до самого горизонта - я осознал, что проблема сущности и происхождения преступников была разрешена для меня".20

Биологические (поскольку их сторонники в своем большинстве признают значимость социальных факторов - их правильнее называть биосоциальными или социально-биологическими) теории причин преступности не получили широкого распространения в отечественной криминологии. Дело в том, что в России к возникновению и развитию названной науки были причастны преимущественно правоведы, а юриспруденции вообще, по справедливому замечанию А. И. Долговой, "присущ социологический, в широком смысле слова, взгляд на мир".21 Первым, кто публично обнародовал свои суждения относительно причин преступности, стал М. В. Духовской. В октябре-1872 г. он, в то время 23-летний доцент Демидовского юридического лицея, во вступительной лекции к курсу уголовного права провозгласил, что "главнейшая причина преступлений - общественный строй. Дурное политическое устройство страны, дурное экономическое состояние общества, дурное воспитание, дурное состояние общественной нравственности и целая масса других условий... - причины, благодаря которым совершается большинство преступлений".22

Аналогичный концептуальный подход к причинам и условиям, порождающим преступность, обнаруживается в трудах таких представителей социологической школы уголовного права, как И. Я. Фойницкий, П. И. Люблинский, М. П. Чубинский, X. М. Чарыхов, А. А. Жижиленко, С. К. Гогель, Е. Н. Тарновский и др.

Известный впоследствии криминолог и тюрьмовед М. Н. Гернет в своей речи, произнесенной 14 июня 1906 г. перед защитой в Московском университете диссертации, представленной на соискание ученой степени магистра уголовного права, торжественно заявил: "Со времен древности юстиция изображается в виде богини с повязкой на глазах и мечом в руках. Сорвем с нее повязку, и пусть она увидит, что сотни тысяч, которые проходят перед нею в тюрьмы и на каторгу, кого она, не уставая, до сих пор разила своим мечом, - жалкие нищие, обитатели темных углов и серых подвалов, жители чердаков и мансард, голодные, страдающие от несчастий бедности. Изучение факторов преступности даст нам возможность взять меч у правосудия и дать богине-женщине другую эмблему борьбы с преступностью - рог изобилия, и пусть она щедро и справедливо распределяет из него все блага, отсутствие которых приводит так многих к преступлению".23

Увы, последовавшая череда войн и революций, небывалая разруха всего народного хозяйства надолго отодвинули воплощение мечты о "роге изобилия". Обострившиеся до предела социальные противоречия обнажали механизм детерминации преступности. Однако "золотой век" для социологического объяснения природы преступности и ее причин отнюдь не наступил. Дело в том, что господствующим стало мнение, будто "самим фактом совершения Великой Октябрьской социалистической революции в Советском государстве были надорваны социальные корни преступности".24

Это привело к значительному оживлению биологизаторских воззрений на причины преступности,25 которых в дореволюционной России придерживалось небольшое число исследователей (П. Н. Тарковская, Д, А. Чиж и некоторые др.).

В окарикатуренном виде идея Ломброзо была выражена в книге тифлисского криминолога М. Шарашидзе "Типы уголовных преступников Тифлиса". Названный автор давал, скажем, такую характеристику вору: "Вор... вызывает особенное отвращение. Его можно моментально опознать. Его характеризует выпяченное вперед рыло одного животного, и он не смеет смотреть прямо в глаза. Его глаза подобны глазам козла, залезшего в огород".26 Грузинский коллега вряд ли дожил до наших дней. Иначе он смог бы воочию убедиться, сколь респектабельно может выглядеть современный вор (особенно сверхкрупный) и с каким достоинством он глядит в глаза (в частности, с экрана телевизора) миллионам своих сограждан.

В значительно более наукообразной форме выразил свои воззрения на природу преступности проф. Е. К. Краснушкин. Следуя концепции Кречмера, он в своей статье "Опыт психиатрического построения характеров у правонарушителей" (1927 г.) попытался дать психиатрическую характеристику целым государствам: "шизотимный Египет, циклотимная Греция и эпилептотимный Рим", а по поводу России написал, что все ее историческое прошлое "взращивало черты эпилептотимии. Особенно ярким это эпилептотимическое направление нашего исторического развития оказывается при сопоставлении с шизотимическим развитием Запада".27

Однако никакие маневры не могли спасти криминологию от разгрома на рубеже 20-30-х гг. XX в. Для советского государства, консолидировавшего общество в преддверии новых схваток с враждебным окружением, было тактически невыгодно обнажение социальных противоречий. С другой стороны, наличие прирожденных противоправных наклонностей человека исключало быструю "перековку" преступников, вовлечение их в грандиозные проекты преобразования природы и общества.

В возрожденной в 1950-е гг. отечественной криминологии подавляющее большинство ученых объявляли себя последовательными проводниками социального понимания преступности. И это понятно, поскольку признание роли биологического фактора влекло за собой обвинение в антимарксизме.

Пожалуй, лишь саратовский профессор И. С. Ной решился обнародовать, а потом неуклонно отстаивать отличную от господствовавшей точки зрения позицию. "...В социалистическом обществе, - писал он, - социальная среда уже не может выступать тем внешним фактором, который сам по себе способен обусловить преступное поведение, как это имеет место в эксплуататорском обществе... и причины преступности в обществе, строящем коммунизм, очевидно, следует искать в явлениях другого порядка".28 Констатируя вместе с тем социальную природу современной ему преступности и ее закономерный характер, И. С. Ной считал необходимым указать, что "...социальная природа преступности вовсе не означает поиска ее причин с обязательным учетом экономических условий жизни людей".29

Сейчас легко говорить об ошибочности этих суждений. Но в годы, когда наука находилась под пристальным вниманием неистовых ревнителей чистоты идеологии (ныне многие из них столь же ревностно воюют с коммунистическими идеями), именно И. С. Ной, вызвав на себя "огонь" критики, вольно или невольно позволил себе сказать об обществе "победившего социализма" столько, сколько в ином контексте сказать было бы вряд ли возможно. В получении заслуженной Государственной премии СССР ведущими советскими криминологами немалую роль сыграли труды и воззрения И. С. Ноя.

Сходное значение имели биокриминологические теории на Западе. Критикуя утверждения о существовании прирожденных преступных качеств человека, американские ученые Д. Валлерстайн и К. Уайл еще в 40-х гг. провели исследование, в ходе которого были опрошены 1020 мужчин и 678 женщин, проживающих в Нью-Йорке и принадлежавших в основном к высшим социально-экономическим группам. 91% опрошенных ответил, что они в течение своей жизни совершили по меньшей мере одно преступление, причем к уголовной ответственности за это они никогда не привлекались.30

В постперестроечное время, когда биосоциальные взгляды на преступность потеряли свою опасность для одобряемого властью миропонимания и, напротив, даже желательны для нее, следовало, казалось, ожидать оживления соответствующей концепции. Однако в давний спор между представлениями двух школ вмешалась сама жизнь, властно указав на абсолютное превосходство социальных факторов. Этот спор, конечно, затих не навсегда и возобновится при стабилизации общественно-политической обстановки в стране.

Главным и, думается, неопровержимым аргументом сторонников социологического подхода к объяснению причин преступности является переживаемый ныне беспрецедентный для этого века (не считая 1917-1920 гг.) рост преступности. Никакими изменениями человеческого организма, а тем более его генотипа, этот взрыв преступности не объяснить.

Приведем лишь несколько показателей. Если в 1977 г. в Российской Федерации было зарегистрировано чуть более 824 тыс. преступлений, то в 1993 г. эта величина приблизилась к 2800 тыс. Одновременно росла и тяжесть преступлений, их суммарный вред для общества. Если в 1987 г. от различных преступлений погибло 25 706 чел., то в 1993 г. - уже 75365чед. (практически столько же, 75 510 чел., погибло и в 1995г.).

Правда, эта прогрессия неожиданно для многих была прервана в 1994 г., когда массив преступлений сократился, по сравнению с 1993 г., на 6,0% и составил около 2,6 млн. Подобное явление отмечалось затем в 1996,1997 и 2000 гг., когда количество зарегистрированных преступлений снижалось, соответственно, на 4,7,8,7 и 1,6% (!), составив на рубеже веков 2,95 млн. Однако анализ данных официальной статистики показывает, что это снижение является во многом искусственным, т. е. регулируемым, указывающим всего лишь на увеличение доли незарегистрированных, латентных преступлений. Вот тому доказательства. При отмеченном сокращении общего числа выявленных преступлений число убийств (их латентность является сравнительно незначительной) увеличилось с 29,2 тыс. в 1993 г. до 32,3 тыс. в 1994 г. Или возьмем два крупнейших города России - Санкт-Петербург и Москву. Известно, что криминогенные факторы в столице России действуют в не меньшей, если не в большей степени, чем в Санкт-Петербурге. Между тем регистрация преступлений в них существенно разнится: в 1997 г. в Санкт-Петербурге зарегистрировано 78 680 преступлений, а в Москве - лишь 70 536 преступлений (в 1993 г. эта разница была еще более внушительной, составляя в абсолютном значении 42 527 преступлений!). И это при том, что Москва по численности населения более чем в два раза превосходит Санкт-Петербург. Но все становится на свои места, когда мы сравним эти мегаполисы по числу убийств: за 1997 г. в Санкт-Петербурге их зарегистрировано 769, тогда как в Москве - 1477.

Мы разделяем мнение ряда экспертов о том, что в России в конце 1990-х гг. реально совершается более 10 млн преступлений в год. Причинами же латентности являются не только манипуляции должностных лиц правоохранительных органов со статистическими сведениями, но и все большее неверие потерпевших в возможности органов власти изобличить виновных и возместить причиненный вред, вследствие чего они избегают заявлять о случившемся. Растут также мастерство преступников и их коррупционные возможности.31

Впрочем, не следует преувеличивать и выявляемость убийств в современных условиях. Как заявил на пресс-конференции исполняющий обязанности начальника ГУВД Москвы генерал-лейтенант милиции В. Швидкин, в 1999 г. столичная милиция сокрыла более 14 тыс. преступлений. Среди них - 86 убийств. Аналогичная картина наблюдается в Санкт-Петербурге. По данным прокурора И. Сидорука, в 2000 г. прокуратурой было выявлено более 5,5 тыс. преступлений, ранее укрытых сотрудниками милиции. Следствием такой активности стал беспрецедентный рост регистрации преступлений в г. Москве: в 2000 г. их прирост составил 41% (!). А в абсолютном значении (зафиксировано 109 506 преступлений) Москва наконец обогнала так называемую -"криминальную столицу" Санкт-Петербург, где в том же году было выявлено всего 97 704 преступления (снижение на 4,9%).

Резюмируя наши взгляды на генезис преступности, мы считаем, что единой причиной преступности является та степень развития социальных противоречий, вызванных расколом общества на классы, которая с необходимостью вызвала появление сначала опасных для данного устройства общества посягательств, а потом (или вместе с ними) и возникновение особой отрасли права - уголовного, подкрепленного силой государства. Эта причина подвергалась серьезным видоизменениям (модификациям) при переходе от одной общественно-экономической формации к другой, но неизменно сохраняла свою сущность. Она не потеряла своего значения и в настоящее время, продуцируя, как было отмечено, уголовно-противоправные деяния с невиданной силой. Здесь будет уместно отметить, что очередная попытка искусственного "снижения" уровня преступности/как и следовало ожидать, не удалась и в 2001 г. прирост преступности вновь приобрел положительное значение. Так, в Ленинградской области (данные за 9 месяцев) он составил 7,7%, а число тяжких и особо тяжких преступлений в данном регионе выросло на 9,2%.

Конечно, межклассовые противоречия не исчерпывают всего спектра социальных противоречий. К ним относятся также межрасовые, межгосударственные (или между группами, блоками государств), межнациональные, межконфессиональные, внутриклассовые, межличностные (в том числе между микрогруппами) и, наконец, внутри-личностные противоречия, которые все вместе и каждое в отдельности влияют на состояние преступности, в частности на ее рост.


<